Психология через истории | Рассказы

— Хватит уже. Расскажи ему правду, Серёж. Оля поставила рюмку. Она смотрела не на меня, — на брата. У неё уже блестели глаза от коньяка, — она за вечер выпила больше, чем обычно, и я даже отметил про себя: «ну, не рассчитала». Брат побледнел. Я не сразу понял. Я в тот момент как раз рассказывал ему про то, как мы с партнёром выходим на новый рынок, — про маркетплейсы, про Ozon, про то, что если он сейчас не начнёт вкладываться в себя, то так и просидит в этих гаражах до пенсии. Я это говорил ему годами. С разными вариациями. На каждый Новый год, на каждый мамин день рождения, на каждые майские, когда я приезжал в наш городок из Москвы. Он слушал. Кивал. Подливал мне чай. Иногда виновато улыбался. — Оль. Не надо. Голос брата был тихий. Он смотрел на неё, — не на меня, — и в этом взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видел. Не смущение. Просьба. — Надо, Серёж. Долго уже надо. Мать вышла из-за стола в кухню. Слишком быстро вышла, — я заметил. Как будто знала, к чему идёт разговор

Сообщение пришло в четверг, в двадцать минут двенадцатого по местному. Я сидел в кофейне на Штефан-плац, — Вена, — пил третий эспрессо перед вечерним созвоном. Телефон завибрировал. Я взглянул мельком, — думал, коллега. «Здравствуйте. Мартина не стало вчера ночью. Простите, что пишу так». Я поставил чашку. Она стукнула о блюдце громче, чем надо. Мужчина за соседним столиком поднял глаза. Я перечитал. Три раза. Мозг зачем-то считал секунды между чтениями. Не понимал. Потом позвонил. Она взяла сразу. — Ирина, здравствуйте. Что случилось. — Я вам всё написала. — Он же нормально был. Вы неделю назад фото прислали. — Он и был нормально. По виду. А есть перестал ещё в августе. Август. Я улетел в конце марта. Значит, он перестал есть на пятый месяц. — Почему вы мне не сказали. Она молчала. Я слышал, как у неё на фоне тикают часы, — большие, деревенские, с боем. Она сидела на кухне. — Виктор. Я вам говорила. Два раза. В мае и в июле. Вы ответили: «Ирина, он просто адаптируется, у меня совещан

— Слав. Ты долго там ещё? Мать стояла в дверях кабинета. В халате, с полотенцем на плече, — она мыла посуду после поминок. — Мам. Иди, я сам. — Славик. Там много всего. Я тебе помогу. — Мам. Иди. Прошу. Она постояла. Кивнула. Ушла на кухню. Я услышал, как полилась вода, как звякнула тарелка о раковину. Я сидел на полу отцовского кабинета в его старой квартире в Подольске. Передо мной стоял его письменный стол, — тёмный, лакированный, ГДРовский, — он его привёз из Германии в конце восьмидесятых. На столе — настольная лампа с зелёным стеклом. Стопка «За рулём» за прошлый год. Очки в футляре. Я его ненавидел всю жизнь. Не бил, не пил, не гулял. Хуже. Он молчал. Он был военным. Полковник, — потом отставник, — потом ветеран. Прямая спина до последнего дня. Ботинки чистил каждый вечер, — своей щёткой, — я эту щётку помнил с детства. За всё моё детство он меня ни разу не обнял. Я не преувеличиваю. Ни разу. На мои пятёрки — кивок. На четвёрки — «нормально». На тройки — молчание на два-три дня

— Женщина, вы бы вниз спустились. Тут ветер такой, сдует. Соседка снизу, Валентина, кричала мне через балконную решётку. Я не сразу поняла, что это ко мне. Сидела в его старом свитере, — том, синем, растянутом, с дыркой на локте, — босиком на пластиковом стуле. На коленях лежала его подушка. Я её сюда вытащила, чтоб не мокла в комнате. — Спасибо, Валь. Я сейчас. — Чайник поставить? — Не надо. Я сама. Она ушла. Я слышала её шаги по лестнице, — этаж пятый, лифта нет, — она поднимается тяжело, с одышкой. Мы с ней здороваемся третий месяц, — с тех пор, как я въехала. Море внизу шумело. Обычно, ровно, как оно всегда шумит в этом городке, — я не буду его называть, — маленький посёлок на юге, три улицы, одна аптека, одна «Пятёрочка», две кофейни, из которых работает только одна. Мы копили на это море тридцать лет. Началось на второй год после свадьбы. Мы тогда снимали комнату у бабули на Проспекте Мира. Он пришёл с работы, — сел на кухне, — молчал минуту. Потом сказал: — Тань. Мы будем откла

— Соколова! Кто на четыре пятнадцать к Мезенцевой? Медсестра стояла в конце коридора с папкой и оглядывала очередь. Я в тот момент листал в телефоне «Пятёрочку» — жена наказала купить домой хлеб и творог, — я боялся забыть. Соколова. Я поднял голову. В самом конце длинной коричневой скамейки, — у окна, — сидела женщина с тростью. Седая, коротко стриженая, в тёмно-синем плаще. Она подняла руку, — не сразу, — и медленно встала. Оперлась на трость. Пошла к медсестре. По одному движению плеча — по тому, как она чуть повела правым плечом, поднимаясь, — я её узнал. Лена. Ленка Соколова с филфака. Я замер с телефоном в руках. Она прошла мимо меня. Не увидела, — смотрела в пол, экономила дыхание. От неё пахло тем же самым, — не духами, — а сухими волосами, что ли, — я не могу это описать, — этим запахом её волос, к которому я привыкал два года на четвёртом ряду в лекционной аудитории. Она дошла до двери кабинета. Медсестра сказала: «Проходите». Дверь закрылась. Я сидел на скамейке. У меня в г

— Ты вообще меня слышишь?! Марина стояла в дверях кухни. В халате, с мокрыми после душа волосами. Голос был звенящий, — не крик, но близко. — Слышу. — Не слышишь! Я тебе третий раз говорю. Мама завтра приезжает. С поезда. Встретить надо в семь. — Марин, я не могу в семь. У меня в семь бетон принимают. — Твой бетон. — Мой бетон. — Твой бетон важнее моей мамы. — Ты вообще последний раз когда её видел, помнишь? Я не помнил. Мы с её мамой не виделись, — я подсчитал в голове, — месяцев одиннадцать. Она приезжала на Новый год, — я в новогоднюю ночь был на объекте, — у меня там прораб запил, а бригада азербайджанцев требовала расчёт. — Такси ей вызови. Я оплачу. Она посмотрела на меня. Долго. Молча. Потом ушла в комнату. Закрыла дверь. Не хлопнула, — тихо закрыла, — что было хуже. Я допил чай. Помыл кружку. Пошёл собираться на объект. Это было за полгода до конца. Я ту сцену на кухне вспоминал потом много раз. Все знаки были. Все. Только я их не видел, — я в тот момент считал кубы бетона в г

— Слушай, а ты уверен, что тебе туда надо? Витёк стоял у меня в коридоре, — в куртке, не снимая, — с пакетом продуктов, которые он привёз мне на неделю. — Уверен. — Костя. Ну не мучай себя. — Витёк. Поставь пакет и иди. Мне разобраться надо. Он поставил пакет на пол. Постоял ещё, — тяжело, с укором, — так только он умеет. Витёк — единственный человек, который не отвёл взгляд, когда я вышел из больницы четыре с половиной года назад. Мы с ним со срочки вместе, с двухтысячного года. Ему тогда, в больнице, было проще, чем моему родному брату. Я до сих пор это не могу понять. — Позвонишь, если что. — Позвоню. Иди. Он ушёл. Я закрыл дверь. Постоял в тёмном коридоре, — свет я почти никогда не включаю, — привычка. В темноте я как все. Прошёл в комнату. Сел за компьютер. Я в соцсетях почти не сижу. Аккаунт у меня есть, — старый, ещё до аварии, — там на аватарке я тот, прежний. Живая половина лица, обе брови, оба глаза. Я оттуда почти всё удалил, — оставил только несколько фотографий, — для пам

— Мария Ивановна, вы там как? Живая? Соседка снизу, Нина, стучала в дверь. Я услышала не сразу, — я лежала с закрытыми глазами и не поняла в первый момент, что это ко мне. — Живая, Ниночка. Иду. Я села на кровати. Спустила ноги. Постояла минуту, — так теперь надо, чтоб не закружилось, — потом пошла к двери. В халате, в тапках, — как всегда в последние полгода. Открыла. Нина стояла с пакетом. — Я вам молоко, хлеб и тот сыр, который вы просили. И творожок ещё взяла, — на скидке был. — Спасибо, Ниночка. Сколько с меня. — Двести восемьдесят. Я пошла за кошельком. Пока шла, Нина сама вошла, — она у меня уже без приглашения, — поставила пакет на кухонный стол, стала разбирать в холодильник. — Мария Ивановна, у вас тут опять картошка проросла. Выкинуть? — Выкинь, Ниночка. Она выкинула, помыла руки, отказалась от чая («мне бежать надо, у Вовки контрольная») и ушла. Я осталась на кухне одна. Села у стола. Двести восемьдесят рублей лежали перед ней на клеёнке, — она их так и не взяла, как обычн

— Ты вообще меня слышишь? Я тебе про Полину рассказываю, а ты в телефон свой уткнулась. Игорь стоял в кухне, — в трусах и футболке, — с открытой банкой оливок в руке. Мы жили вместе третий год, женаты не были, и в последние месяцы всё чаще ругались из-за мелочей. — Слышу. Полина. Что Полина. — Я говорю, она в садик не пошла, у неё температура. Мать её звонила, спрашивала, могу ли я в выходные забрать. — Забирай. В чём проблема. — В том, что ты обещала со мной на дачу к моим. — Ну поедем на другие выходные. Он что-то ещё говорил, — я не слушала. У меня в голове ещё звенел утренний нагоняй. Директриса вызвала к себе в одиннадцать, — говорила громко, при открытой двери, — про сорванный дедлайн по проекту, который сорвала не я. Я стояла, кивала, — сказать в ответ ничего не могла, там сложно было объяснять, — виноват мой смежник, но подставила я. Я вышла из кабинета с красными пятнами на шее, — они у меня всегда выступают, когда я нервничаю, — и до пяти сидела за компом и делала вид, что р

— Мужчина. Мужчина, вам плохо? Женщина в зелёной куртке остановилась рядом со мной. Я сидел на бордюре у входа в клинику. Не помню, сколько сидел. Может десять минут, может час. — Нет. Нормально. Спасибо. — Точно нормально? Может воды принести? — Точно. Спасибо. Идите. Она постояла ещё. Пошла. Оглянулась один раз. У меня в руках был поводок. Синий, потёртый, — с металлическим карабином. Я держал его двумя руками. Другой конец лежал у меня на коленях, — свободно, — как обычно он не лежал. Обычно на другом конце был Джек. Я встал. Ноги слушались плохо, — как чужие. Дошёл до машины. Открыл заднюю дверь. Плед лежал на сиденье. Клетчатый, серо-синий, — я его купил, когда Джеку было три, — тогда мы много ездили с ним в лес. На пледе остались его рыжие шерстинки. Они всегда там были, я даже не пробовал их вычёсывать, — бесполезно. Я закрыл дверь. Сел за руль. Положил поводок на пассажирское. Завёл машину. До квартиры ехать восемнадцать минут. По прямой через мост. Обычно с Джеком было двадца