Психология через истории | Рассказы

В банкомате пахло пылью и разогретой электроникой. Я стоял и смотрел, как машина отсчитывает купюры. Двадцать четыре штуки по пять тысяч. Хрустят как новенькие, из пачки. Я никогда столько наличных в руках не держал. Ну то есть держал — но не своих. Продал «Логан». Три года на нём отъездил, продал, потому что коробку начало клинить, а ремонт вставал в половину стоимости. Ушла машина за сто двадцать. Договорился с мужиком, он мне на карту перевёл при передаче ключей, я сразу к банкомату — и вот они, деньги. На следующий день у меня платёж по кредиту. Полностью досрочно. Тот самый, который мы с Ленкой брали два года назад на ремонт, и который жрал у нас из бюджета по восемнадцать тысяч каждый месяц как удав. Я стоял у банкомата и думал: вот сейчас всё закроем, и наконец-то заживём. Отпуск летом, пуховик Ленке на зиму, дочке — планшет, который она полгода просит для рисования. Голова кружилась от лёгкости. Кошелёк у меня хороший, кожаный, толстый. Ленка на день рождения дарила три года н

Телефон зазвонил, когда я стояла у кассы в «Магните» с корзиной, где творог, батон, куриные бёдра и упаковка носков сыну — вечно теряет по одному, как будто в стиральной машине их какой-то бес пожирает. «Марьванна, школа». У меня внутри что-то ёкнуло раньше, чем я успела нажать «принять». — Ирина Сергеевна, срочно в школу. Ваш сын разбил однокласснику нос. Мы уже вызвали родителей мальчика, приезжайте, пожалуйста, немедленно. Голос был как из холодильника. Я оставила корзину прямо у кассы. Кассирша что-то мне крикнула вслед — я не слышала. Выбежала на улицу, воткнула в наушник телефон, набрала мужа. Не берёт. У Кости совещание, у него всегда совещание, когда мне плохо. Такси до школы — восемь минут. За эти восемь минут я успела мысленно провести своего Мишу через колонию, армию, отчисление и запись в полицейской картотеке. Успела вспомнить, как он на прошлой неделе рявкнул на меня из-за того, что я вошла в его комнату без стука. Как за ужином молча тыкал вилкой в котлету и ушёл, не дое

Ключ в замке не поворачивался нормально. Что-то как-то мягко. Я стояла на пороге с пакетом из «Пятёрочки» — курица, гречка, кефир, банан для сына в школу на завтра — и толкнула дверь. Дверь пошла тяжело. Как будто её что-то держит снизу. Я толкнула сильнее. И услышала. Хлюпнуло. Знаете этот звук? Когда ты наступаешь на мокрое. На очень мокрое. Не «на коврике грязь принесли», а вот прямо — хлюп. Я посмотрела вниз. И у меня всё внутри оборвалось. По прихожей — вода. Не лужа. Не подтёк. А ровный такой блин, до самых плинтусов, отражает потолок с люстрой. И до самой кухни. И, судя по всему, оттуда и течёт. Пакет с курицей выпал у меня из рук. Курица булькнула. — О господи. О господи. О господи-господи-господи. Я побежала на кухню. Ноги в кроссовках сразу промокли. На кухне под мойкой — гейзер. Не струя, а прямо фонтан. Гибкая подводка к смесителю лопнула — эта тонкая такая, в оплётке, которая всегда со временем ржавеет. Я нырнула под мойку. Кран. Где кран. Красный. Синий. Оба. Крутила как

Пятница. Четыре часа дня. Я на работе, доедаю остывший обед — гречку с котлетой из контейнера. Звонит мама. Я взяла трубку с полным ртом. — М? Мам, ты чё? И услышала. Знаете этот звук? Когда человек не плачет — не рыдает — а как будто пытается вдохнуть и не может. Такое всхлипывание на полутонах, шёпотом. — Наташа. Наташа. Наташенька. У меня вилка упала. Прямо в контейнер, в остатки гречки. — Что случилось? — У меня. В лёгком. Пятно. Всё. Дальше я не помню, как я собиралась. Не помню, как сказала начальнице, что мне надо уехать. Не помню, как ехала на метро от «Электрозаводской» до «Тульской». Помню только — стою у мамы в прихожей, она сидит на пуфике, в халате, в тапках, и в руке у неё — направление. Розовый листочек. Уголок мятый. «К онкологу. Срочно». Я села рядом на пол. На кафель. Взяла её руку. Рука холодная, тонкая, вены синие. Мамина рука. Мама, которая мне суп варила. Мама, которая меня в пятом классе от Ленки Пахомовой отбивала, когда та у меня резинку для волос отняла. Мама

Я стояла под дверью его комнаты и слушала, как он смеётся. Не так, как смеются дети — не тем звонким, взахлёб, до икоты. А по-мужски. Низко, гортанно, короткими выдохами. С каким-то там своим пацаном по сети они рубились в «доту», один другого подкалывал, я слов не разбирала, но интонацию слышала. — …ты чё, охр.нел? Я тебе такой мид держал, а ты… Голос басил. Мой сын. Мой Артём. У которого ещё позавчера, кажется, был тонкий, ломкий такой голосок, и он рассказывал мне, что в столовой Валька Петухов уронил компот на трудовика. Я стояла с тарелкой. На тарелке — яблоки. «Симиренко», зелёные, кислые, он всегда такие любил. Резала дольками, тонко-тонко, как когда ему было три года и он ещё сам с кожурой не справлялся. Постучала. Открыла. Смех оборвался. Он щёлкнул мышкой — окно свернулось. Развернулся ко мне на кресле. И посмотрел. Знаете, есть такой взгляд. У кассирши в «Пятёрочке», когда ты стоишь с полтинником мелочью и высыпаешь на прилавок. У инспектора, когда ты объясняешь, почему про

Среда. Семь вечера. Я захожу в квартиру. Пахнет мужиком, лежащим весь день. Знаете, есть такой запах — не пот, не грязь, а именно вот это: диван, приставка, чипсы, кола, ноги в шерстяных носках. Смесь. Из зала доносится: «пиу-пиу», «джаст ду ит», «фак» — Костя ругается по-английски, когда его убивают в «Колл оф дьюти». Он подсел на неё лет пять назад и с тех пор — как втянулся, так и не отпускает. Я не разуваясь заглядываю на кухню. Гора посуды. Со вчерашнего. Плюс сегодняшний завтрак. Плюс, судя по запаху, что-то с обеда — Костя себе явно жарил пельмени. Сковорода стоит на плите, в ней застыл жир и три пельменя. Разделочная доска на столе, на ней — крошки от батона и нож с маслом. На стуле висят его джинсы. Просто висят. Я оставила их утром на стирку в корзине в ванной — он их вытащил, надел, снял, повесил на стул. Зачем? Не знаю. Я стою в прихожей. В пуховике. С пакетом из «Пятёрочки» — я по дороге заскочила, купила молока, творога, кабачок и куриное филе, чтоб на ужин что-то быстро

Врач вышел из реанимации, снял маску и как-то не мне сказал, а куда-то в стену: — Обширный. Правая сторона полностью. Речь не восстановится. Готовьтесь. Готовьтесь. Я стояла с бумажкой в руке — списком того, что нужно привезти к десяти утра. Ночная сорочка. Тапочки без задника. Полотенце. Кружка с крышкой. Влажные салфетки. Памперсы для взрослых, размер «эм». Памперсы. Маме шестьдесят шесть. Я вышла на улицу. У больницы дымыли две женщины в бахилах, одна плакала, вторая что-то ей говорила про «не хорони раньше времени». Я села в машину и просидела минут двадцать, тупо глядя в лобовое стекло. Потом завела и поехала на Профсоюзную. Ключ в двери тянулся, как всегда. Мама пятнадцать лет обещала вызвать мастера. Не вызвала. В прихожей стоял один тапочек. Второй лежал на боку в глубине коридора — она пнула его, когда упала. В квартире пахло гречкой и «Ленором», как всегда, и ещё чем-то незнакомым, чужим — я потом поняла, это фельдшеры натоптали. На тумбочке лежала её очковая цепочка. Очки —

— Тёть Оль! А это что за красота у тебя тут висит?! Она стояла у моего шкафа, отодвинув мои свитера и мужнины рубашки, и держала в руках плечики. На плечиках висело оно. Тёмно-изумрудный шёлк. Длина миди. Тонкие бретели. Открытая спина. Тот самый шёлк, который тёк по руке как вода, — я это ощущение помнила до сих пор, хотя платье не надевала ни разу. Купила его в две тысячи шестнадцатом. В московском универмаге, в отпуске, на выходные. Двадцать восемь тысяч тогдашних. По моей зарплате — почти половина. Я потом три месяца отдавала долг сестре. — Это платье, Соня. Просто платье. — «Просто платье»?! Ты чего! Это же… можно примерить? — Соня. — Ну тёть Оль. Пожалуйста. Одну минутку. Соня — дочка моей сестры. Восемнадцать лет, только в институт поступила, в этот, в Плешку. Приехала ко мне в субботу — я обещала ей помочь с курсовой, она у меня в этом сильнее, чем её мать. Хотя вру. Ни в чём я не сильнее. Просто она у меня «крёстная», и мы с ней всегда были близки. Пока я варила ей какао, она

— Опять от тебя бензином прёт! Ты вообще в этом гараже ночевать будешь?! Он стоял в прихожей, стягивал ботинки, не поднимая головы. Руки — по локоть в чёрном. Ногти забиты какой-то серой дрянью, я видела её каждый вечер уже одиннадцатый месяц подряд. — Тань. Дай пройти. Я в ванную. — Иди, конечно. Помойся. А потом кран посмотри, он опять течёт. И с сыном погулял бы — забыл, что у тебя ребёнок? — Я вчера с ним гулял. Два часа. — «Два часа». А остальные пять — в гараже. Он ничего не ответил. Прошёл в ванную. Я услышала, как побежала вода. Он всегда мылся долго, минут по двадцать — оттирал руки специальной пастой для металлистов, я её сама купила в «ОБИ», лишь бы он не пачкал моё мыло. Мишка вылез из своей комнаты. Восемь лет, в пижаме с «Майнкрафтом», волосы дыбом. — Мам, а пап где. — В ванной. — А потом можно с ним в шахматы? — Спроси у него. Он побежал к ванной, стал скрестись в дверь. — Пап. Пап, ты долго? — Сейчас, Мишань. Пять минут. Я стояла на кухне, резала помидоры на салат. Рез

— Мария Ивановна! Прекратите уже захламлять нам холодильник! Вы что, думаете, я вашего сына не кормлю?! Она стояла в моей прихожей и молчала. Стареньким коричневым плащом пахло сыростью — на улице моросил ноябрь. У ног — та самая клетчатая сумка-тележка на дребезжащих колёсиках. Из неё торчали углы пластиковых контейнеров: один салатовый, с котлетами, я его знала уже наизусть; другой оранжевый, с борщом, укрытый пищевой плёнкой в три слоя, чтобы не расплескалось в метро. От неё тянуло валокордином и её духами. «Красная Москва», флакон, кажется, ещё с восьмидесятых. Она не заплакала. Не огрызнулась. Не сказала: «Танечка, ну ты чего разошлась». Просто как-то вся сделалась меньше. Плечи ушли вниз, голова опустилась. Молча наклонилась, взяла ручку тележки. — Мам, ты чего, — Женя выскочил из комнаты. — Мам, мы же обедать хотели. — В другой раз, сынок. Давление что-то. Поеду прилягу. Он дёрнулся помочь ей с тележкой — она мотнула головой: — Не надо. Сама. И ушла. Тележка застучала вниз по с