Книготека

Машина была чудо, как хороша. Удлиненный, обтекаемый корпус, белоснежные бока лоснились лаком, фары были похожи на раскосые глаза тигрицы. Легкое рычание двигателя придавало еще больше сходства с гордым и опасным животным, грациозным и стремительным в смертельном прыжке. — И зачем она тебе? — Олег в сотый раз задал вопрос.— Понты! Никому не нужные, дешевые понты. Васька и сам толком не мог ответить соседу. — Просто, — однозначно ответил он. — Просто — что? За грибами наней поедешь? Доски на дачу будешь возить? Ты дурак? — тон голоса Олега набирал обороты, вибрировал и звенел. Как понять этого Ваську? Всю жизнь отпахал на родном заводе: по сменам, выходной — отсыпной. На выходных выкатывал из гаража старую драндулетку, «таврию» непонятного кремового окраса, протирал ветошью лобовое стекло, заводил и уезжал за пятнадцать километров от города. «Таврия» была удивительно капризного характера: в один день заводилась с полтычка и резво петляла по грунтовке до пункта назначения: красивого бере

Начало здесь Чай был такой… Ну такой, будто в самоваре его готовили. Крепкий, но не горький, с легким чуть вяжущим вкусом и нежной сластинкой. Пить его – не перепить! Дина выдуганила три кружки, залпом, даже без печенья. Даже к конфеткам не притронулась! - Чабрец там, что ли? Не понимаю… Людочка, ну признайся, ну как ты его делаешь? Чего там у тебя? Люда хитренько так улыбалась. Как дедушка Ленин с очень известного портрета давнего пионерского детства. - Любовь, девочки. Много, много любви! Марина смотрела на Люду своими «Фрейнлиховскими» глубокими, глубокими очами. - Отвесь мне пару килограммов. Вечером грибы мариновать. Степка два мешка. Я не шучу – два МЕШКА привез. Куда столько? Не спать мне всю ночь. - Давай тару. Сейчас к-а-а-а-а-к отвешу, домой не унесешь. У меня этой любви – хоть соли! - И мне навесь, - пискнула Дина, - я тоже хочу. Люда хмыкнула. - Навесь, отвесь… Навешивают и отвешивают, знаете, чего? И этого добра я вам навешу сейчас. Четвертый час – сидим! Кружки моем, и п

Начало здесь Люда могла собой гордиться. Она с самого рождения купалась в любви. Родители достались ей замечательные, лучше и не надо. Наверное, потому, что Люда у них – поздний и очень желанный ребенок. Уж как они ее ждали, как тосковали по ней, как искали её… Сколько по врачам исхожено, по бабкам, по монастырям – мама Людмилы решила – на войне все средства хороши, и била по всем флангам, по всем фронтам. Самое интересное то, что когда мать Людмилы успокоилась и смирилась со своей бездетностью, и решила взять дитя из детского дома, вот именно тогда и постучалась Людочка в этот мир. А ребеночек, Сашка, детдомовский пятилетка, уже усыновлен, и полон дом игрушек. И детская оклеена голубыми, в симпатичный рисунок «Паровозик из Ромашкова», страшно дефицитными обоями. И тут – Люда. Но папа и мама так обрадовались, так обрадовались… Не было, не было никого, и тут – бац – сразу двое. Мальчик и девочка. Мальчик старший, девчонка – младшая. Счастье какое! Родители, уже взрослые, образованные,

Когда Нина сказала дочери, что в субботу они с Павлом идут подавать заявление в ЗАГС, Лариса сначала решила, что ослышалась. Она как раз стояла у кухонной раковины, мыла клубнику и складывала ягоды в большую эмалированную миску. Вода шумела, на подоконнике гудел старенький вентилятор, а из открытого окна доносился визг детей со двора. Обычный июньский вечер, каких за последние годы были сотни. Лариса приезжала к матери после работы, привозила продукты, проверяла, не забыла ли та оплатить телефон, рассказывала про мужа, сына, начальницу. Иногда оставалась ужинать. Сегодня Нина Аркадьевна нажарила молодых кабачков, нарезала укроп и достала из холодильника сметану. И вот между клубникой и кабачками вдруг сообщила, что собирается замуж. Лариса выключила воду, вытерла руки полотенцем и посмотрела на мать. Нина Аркадьевна сидела за столом в своем домашнем платье — светлом, в мелкие синие цветочки. Волосы она недавно коротко подстригла, хотя раньше много лет собирала их на затылке в аккуратны

Начало здесь Артура бес попутал. Не бесенок, а самый настоящий рогатый и матерый бес. Задумал парень страшное дело. Решил гадину убрать с дороги. Как? Да мало исполнителей, что ли? Лишь бы деньги платили. Нашел матерого бирюка. Опытный рецидивист, зверь. Деньги вперед взял. Много денег, считай, годовой бюджет фирмы. Молча выслушал условия. Взял еще денег – на соответствующую экипировку. - Фото присылать не буду, - буркнул и ушел. И Артур прям спинным мозгом почуял – сделает «работу». Голыми руками за бабки задушит. Порешали так: змею подколодную, зная ее привязанность к случайным романам, обаять, пригласить на прогулку, где та (ой, ой) совсем нечаянно заблудится. А потом ее медведи съедят. Прогулку решили организовать в Карелии. Там и озер, и речек, и болот полно, и медведей с волками хватает. В Светкиной унылой жизни вдруг появился радужный просвет! Познакомилась она с одним мужчиной, хорошим во всех отношениях. Во всех – буквально! И деньги у мужика водились. И холостой, без алимент

Начало здесь Он сам не понимал, как так получилось. Ну да, сорокалетние женщины в наше время выглядят лучше двадцатилетних. И он любил взрослых, зрелых женщин – с ними интересно, они самодостаточны и умны. Но всех этих дам он использовал в своих целях. Каждый крутится, как умеет. Ну не получилось из Артура ученого, космонавта или выдающегося хакера. И работать на заводе он не хотел. Есть смазливая внешность. Молодость. Наглость – второе счастье. Почему – нет? Вика – одна из многих. Но к ней тянуло настойчиво, беспрестанно, перманентно. Вика была магнетически притягательна, как были притягательны сирены из древнегреческих мифов. Проще привязать к себя к столбу, чем пройти мимо. И природу этого притяжения Артур не знал. Он забыл про свое позорное ремесло и ничего больше не желал, да и желать не мог. Любовь или страсть, какая разница – Вика, единственная, неповторимая, несвободная и свободная одновременно. Такие женщины никогда и никому не принадлежат, сколько бы штампов не напечатали в

Начало здесь Димка приехал без предупреждения. Обычно он звонил отцу перед тем как нагрянуть в гости. Роман был рад сыну. В доме тепло, на сковороде скворчала картошка, грибы плавали в сметане, распространяя вокруг крепкий домашний дух, дух обжитости и уюта. По случаю субботы Роман даже баню истопил. Давно не топил, не хотелось, хватало душевой, а тут прямо захотелось. В сердце торкнула нечаянная надежда - а может это что-то новое стучится в его дом? А может и кончилась его бирючье, никчемное существование? А может, это банное обновление - своеобразная подготовка к следующему жизненному этапу. Может, отболело? И вот - первый звоночек, приезд суматошного, взволнованного сына. Он проигнорировал приглашение к столу. Скинул кепку, куртку, заходил кругами - признак высшего нервного возбуждения. - Да сядь ты уже, что ты бродишь, как оглашенный, - не выдержал Роман. - Ты маме когда в последний раз звонил? - с места в карьер кинулся Дима. Роман опешил. - Никогда. Я в чужую жизнь не лезу, долже

Начало здесь А потом Роман собирал грибы, и грибов, как назло, было много, один другого лучше, и все отборные такие, хоть на выставку. И забывшись, думал, что вот сейчас он приедет домой, и жена будет бурчать, что очень много грибов, хоть в ванной их соли, честное слово. И опять она изуродует маникюр этими грибами, и опять в морозилке для мяса места не будет, и что надо, в конце концов, покупать специальный морозильный ларь. И что в доме кончилась гвоздика, а какие грибы без гвоздики, и снова зимой с этими банками надо будет топать куда-нибудь ближе к рынку - торговать. И она, ей-богу, пойдет. Вот наденет телогрейку и валенки, повяжет на голову страшный бабкин платок (плат), но зато теплый, и пойдет: - А кому грибы? Маслятыыыы, белые-е-е-е-е, гладух-и-и-и-и маринаванная! И огребёт кучу денег, и ни копейки Ромке не даст, потому что Ромка, гад, и так удовольствие получил, а она удовольствия не получала, запарку она получала. И вечно так - что Ромке удовольствие, то ей - запарка. И будет

Нет ничего лучше осеннего леса. Кто-то возразит: летом в лесу тоже красиво. И я соглашусь: конечно, красиво. Зелено, шумно – птицы не умолкают ни на секунду. Где-то звучит свирель иволги, малиновки перепархивают с ветки на ветку. Высоко в знойном небе слышно ястребиное, тревожное: пиу. Высматривает, разбойник, в траве деловитую полевку. Сороки трещат пулеметными очередями, разругавшись из-за нечаянного колбасного хвостика, оставленного туристами. Жужжат работяги-дикие пчелы, но их жужжанье вдруг перекрывает гуд толстого, пушистого, уж очень роскошного на вид шмеля, нагруженного цветочным нектаром, как камаз песком. Шмелино-пчелиная «база» тут же, недалеко, на заброшенном покосе, покрытым цветистым ковром, тут и лиловый клевер, и медуница, и ромашка-златовласка, нежно любимая русским человеком, и иван-чай, и колокольчики всех сортов, и земляника, скромная, не отличающаяся дородностью, как её сибирская сестра, но такая душистая, такая пьяная и сладкая, что дух захватывает, и слезы на гла

В субботу утром Людмила Петровна обнаружила в своем холодильнике контейнер с гречкой и записку. «Мам, котлеты на второй полке. Суп не ешь, ему уже четыре дня. Лена». Записка была прижата магнитом из Суздаля. Людмила Петровна прочитала ее дважды, открыла холодильник и посмотрела на кастрюлю с супом. — Четыре дня ей, видите ли. Она понюхала суп, попробовала ложку и налила себе полную тарелку. В свои годы Людмила Петровна считала, что способна самостоятельно определить, испортился суп или нет. Тем более что до пенсии она почти сорок лет проработала поваром: сначала в заводской столовой, потом в небольшом кафе возле вокзала. Елена об этом почему-то регулярно забывала. Дочь вообще в последнее время стала вести себя так, словно мать внезапно перестала быть взрослым человеком. Покупала ей продукты без спроса, записывала к врачам, проверяла, выключен ли утюг. А две недели назад принесла в ванную резиновый коврик. — Это еще зачем? — спросила Людмила Петровна. — Чтобы ты не поскользнулась. — Я с