ИСТОРиКО

В лагерном бараке – мёрзлом, продуваемом, набитом людьми – один человек не спал. Он сидел на нарах, сгорбившись над клочком обёрточной бумаги. В пальцах – огрызок карандаша, стёртый почти до щепки. Он не писал письмо. Не вёл дневник. Он доказывал теорему. Вокруг – кашель, стоны, храп. А он чертил формулы. Линия за линией, символ за символом. Потому что если остановиться – разум погаснет. И тогда конец. Кто этот человек и как он здесь оказался? Владимир Рохлин родился в 1919 году в Баку. Семья перебралась в Москву, мальчик рос любознательным, и уже к шестнадцати годам стало понятно: перед ними математик. Не просто способный студент. Одарённый. В 1935 году Рохлин поступил на механико-математический факультет МГУ. Его заметил сам Андрей Николаевич Колмогоров – один из величайших математиков XX века. Колмогоров не разбрасывался похвалами. Но о Рохлине говорил так, что коллеги запоминали. Шесть лет – с 1935 по 1941 – Рохлин провёл в мире чисел, пространств, топологических задач. Мехмат МГУ

В июне 1937 года Сталин выступал перед военными. Говорил негромко, как обычно. Но одну фразу зал запомнил навсегда. ‘Каждый гражданин не только имеет право, но обязан сообщать о недостатках. Если будет правда хотя бы на 5% – то и это хлеб’. Пять процентов правды. Остальные девяносто пять можно было просто выдумать. И это не оговорка. Это была программа. Доносительство в сталинском СССР превратилось в массовое явление задолго до Большого террора. Но в 1937–1938 годах оно приобрело масштаб эпидемии. За эти два года было арестовано более 1 700 000 человек по политическим статьям. Расстреляно – не менее 725 000. Как находили столько ‘врагов народа’? Значительную часть работы за НКВД выполняли обычные граждане. Писали на соседей по коммунальной квартире – в надежде занять освободившуюся комнату. Писали на коллег – чтобы убрать конкурента и подняться по службе. Писали на бывших мужей и жён – из мести. А кто-то доносил на других, чтобы опередить донос на себя. Логика была простая: лучше я пер

Вечером 11 марта 1801 года император Павел встал из-за стола и произнёс странную фразу. – Чему быть, тому не миновать. Ужин закончился в половине десятого. Но Павел не простился с гостями. Молча вышел и направился к себе. В десять лёг спать. Через три с половиной часа его не станет. И самое поразительное здесь не сам заговор. А то, что Павел о нём знал. Его предупредили за два дня. Он вызвал к себе главного подозреваемого и прямо спросил: правда ли, что готовится переворот? Но ответ, который он услышал, не просто успокоил императора. Он убил в нём последнюю искру тревоги. И открыл заговорщикам дорогу. Павел занял трон в ноябре 1796 года. Ему было 42 – четыре десятилетия ожидания изменили его. Он начал с благих дел: ограничил барщину тремя днями в неделю, навёл дисциплину в армии. Но методы внушали ужас. Опала настигала без предупреждения. Сегодня ты фаворит, завтра – ссыльный. За четыре года репрессиям подвергся каждый десятый чиновник. Литератор Греч вспоминал: 'Тогда жили с таким чув

Что чувствует женщина, открывая дверь и видя перед собой человека, которого три года считала мёртвым? Которого оплакала. По которому отстояла поминки. Чьё имя уже привыкла произносить с добавлением 'покойный'. Эта история – не выдумка. Во время Великой Отечественной тысячи семей получали ошибочные похоронки. И тысячи солдат возвращались домой – к жёнам, которые их уже похоронили. Один из таких случаев стал основой нашего рассказа. Степан Ермолаев был заметен в любой толпе. Под два метра ростом, широкоплечий, с тяжёлыми руками кузнеца. В их деревне его звали просто – Великан. В июне 1941-го ему было двадцать восемь. Жена Антонина, мать Пелагея Ивановна, двое детей – четырёх и шести лет. Обычная жизнь, каких миллионы. Мобилизация забрала его в первые же недели. Антонина провожала мужа до околицы. Степан наклонился – он всегда наклонялся, когда её обнимал, слишком велика была разница в росте – и сказал: – Жди. Вернусь. Она кивнула. Все жёны тогда кивали. И все верили. Писем от Степана при

На стартовой площадке Байконура стояли двое в скафандрах. Одна из них через несколько часов станет первой женщиной в космосе. Другая – так и останется на земле. Навсегда. И вот что удивительно: та, что осталась, была подготовлена лучше. В начале шестидесятых советская космонавтика жила в режиме гонки. Каждый новый рекорд – как удар по самолюбию Америки. Первый человек в космосе. Первый групповой полёт. А следующий шаг? Генерал Николай Каманин, куратор подготовки космонавтов, предложил идею: отправить на орбиту женщину. Раньше американцев. Королёв поначалу сопротивлялся, но политическая логика оказалась сильнее инженерной осторожности. В октябре 1961 года он направил командованию ВВС заявку: набрать пять женщин. И тут встала проблема. Мужчин отбирали среди военных лётчиков – а женщин-пилотов реактивной авиации в стране почти не было. Зато парашютисток хватало. Набор повели через ДОСААФ, по аэроклубам. Из 58 кандидаток вызвали в Москву 23. Медкомиссию прошли 18. Их разделили на две групп

9 августа 1942 года. Ленинград. Город, где люди падают от голода прямо на улицах. В Большом зале Филармонии горят все люстры. Все до единой. Музыканты в концертных костюмах поднимаются на сцену. Руки у некоторых дрожат – не от волнения. От истощения. Дирижёр Карл Элиасберг, худой настолько, что костюм болтается на нём, как на вешалке, поднимает палочку. Через несколько минут эту музыку услышит весь город. И враг за его стенами – тоже. Шостакович начал писать Седьмую симфонию в сентябре 1941-го, когда кольцо блокады уже замкнулось. Первые части рождались под звук бомбёжек. Композитор дежурил на крыше консерватории, тушил зажигательные бомбы – а потом спускался и садился за рояль. В октябре его эвакуировали. Он не хотел уезжать. Но симфонию нужно было закончить. 27 декабря 1941 года в Куйбышеве Шостакович поставил последнюю точку в партитуре. На титульном листе он написал: 'Посвящается городу Ленинграду'. Мировая премьера состоялась 5 марта 1942 года – тоже в Куйбышеве. Потом симфонию сы

Двенадцатого апреля 1961 года Байконур замер. Над степью стояла тишина. А внутри корабля 'Восток' сидел двадцатисемилетний старший лейтенант, который через несколько минут станет первым человеком в космосе. Юрий Гагарин был готов ко многому. К невесомости. К перегрузкам. К тому, что тормозной двигатель может отказать. Но среди его снаряжения лежал предмет, о котором мало кто задумывается, – пистолет Макарова. И предназначался он вовсе не для обороны от противника. А для выживания после посадки. Зачем космонавту оружие? Неужели конструкторы всерьёз допускали, что он окажется один на один с дикой природой? Именно так. И на то были веские причины. Проблему обозначили ещё на стадии проектирования. Корабль 'Восток' не имел запасного тормозного двигателя. Если бы основной отказал, аппарат мог сойти с орбиты самостоятельно, но только через пять-семь суток. За это время его могло занести куда угодно: в горы, в пустыню, в океан. Или в тайгу. А тайга – это не прогулка по парку. Сотни километров

Штабс-капитан Борис Сергиевский, один из лучших русских асов Первой мировой, только что одержал свою четырнадцатую победу. Немецкий разведчик рухнул, не долетев до наших позиций. А через несколько часов Борису зачитали приговор Ревкома. За нарушение приказа о прекращении боевых действий – расстрел. Ему удалось бежать. Но впереди его ждало кое-что, пожалуй, не менее страшное для боевого лётчика. Двенадцать лет без Родины. Без паспорта. Без неба. И три страны, которым он отдал свой талант, – но ни одна из которых долго не считала его своим. Борис Сергиевский родился 20 февраля 1888 года в Царском Селе. Отец – инженер путей сообщения, мать окончила Смольный институт. Дворянская семья, крепкий быт, понятное будущее. Но юношу тянуло не к мостам, а к небу. В Киевском политехническом институте он познакомился с двумя людьми, которые определили его судьбу. Первый – знаменитый велогонщик и один из первых русских авиаторов Сергей Уточкин. Второй – студент на курс младше, тихий и упрямый мечтател

Лето 1940 года. Горы Западной Украины. Небольшая экспедиция продвигается по полевым дорогам – учёные собирают образцы растений. Руководитель группы – невысокий, крепкий мужчина пятидесяти двух лет. Загорелое лицо, живые глаза, полевая сумка через плечо. Это Николай Вавилов – академик, директор Института генетики АН СССР, человек, объехавший больше пятидесяти стран в поисках семян. Он нагибается, срывает колосок, рассматривает на свету. В эту минуту за его спиной останавливается чёрный автомобиль. Вавилов родился в Москве в 1887 году, в семье купца. Отец хотел видеть сына коммерсантом. Но мальчика с детства тянуло к растениям, к земле, к тому, как из одного зерна вырастает целое поле. Он выбрал науку. И наука ответила ему взаимностью. К тридцати трём годам Вавилов сформулировал закон гомологических рядов в наследственной изменчивости – открытие, которое коллеги сравнивали с таблицей Менделеева. Только не для химических элементов, а для живых организмов. А потом начались экспедиции. Иран

Май 1945 года. Из ворот концлагеря Дахау выходит измождённый человек. Кости торчат сквозь кожу. Глаза ввалились. Но он жив. Его зовут Игорь Кривошеин. Штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии. Белый офицер. Эмигрант. И – боец французского Сопротивления, которого лично наградит генерал де Голль. Через четыре года после этого дня он будет сидеть в другом лагере. Советском. По обвинению в 'сотрудничестве с мировой буржуазией'. Как такое стало возможным? Кривошеин родился в Петербурге в 1899 году. Его отец, Александр Васильевич, был министром земледелия Российской империи, соратником Столыпина. Два старших брата Игоря погибли в Гражданской войне – один от тифа на Кубани, другой был замучен красными. Сам Игорь окончил Пажеский корпус, воевал на фронтах Первой мировой, а в октябре 1919-го перешёл линию фронта и вступил в Добровольческую армию Врангеля. Завершил войну штабс-капитаном. В 1920 году эвакуировался из Крыма – на одном корабле с умирающим отцом. Ему был двадцать один год. Впере