ИСТОРиКО

Утро 22 июня 1941 года. Три часа пятнадцать минут. Брестская крепость ещё спит. Через секунду земля содрогнулась. Шквал огня обрушился без предупреждения. Снаряды крушили казармы, взрывная волна выбивала окна вместе с рамами. Водопровод разбит, склады горят, связь оборвана. Красноармейцев подняло с коек не горном, а грохотом бомб. Немецкое командование отвело на захват крепости считаные часы. 45-я пехотная дивизия вермахта, прошагавшая пол-Европы, ударила всей мощью — артиллерией, мортирами, авиацией. Они ожидали панику. Получили штыковую контратаку. «Проснулся от сильного взрыва, подбежал к окну, но взрывной волной выбило стёкла с рамой, порезало лицо. Над крепостью вспыхнуло пламя…» — вспоминал политрук Пётр Кошкаров. Он был одним из первых, кто собрал вокруг себя бойцов. Рядом оказался молодой солдат из 132-го батальона конвойных войск — рядовой Фёдор Рябов. Ему едва исполнилось двадцать. Всего два дня назад он отправил домой последнее письмо: «Скоро приеду в отпуск…» Отпуска не буд

Декабрь 1938 года. Кремль. За длинным столом сидят наркомы, генералы, инженеры. Перед ними – чертежи огромной бронированной машины с тремя башнями. Конструктор танков Жозеф Котин, которому едва исполнилось тридцать лет, стоит у доски и объясняет устройство нового тяжёлого танка. Проект называется СМК – 'Сергей Миронович Киров'. Пятьдесят пять тонн стали, три башни, три орудия, восемь пулемётов. Настоящий сухопутный линкор. И тут Сталин задаёт один-единственный вопрос. Всего четыре слова. Этот вопрос изменит всё. Из него родится танк, который через три года войдёт в историю как самая неуязвимая машина первых месяцев Великой Отечественной войны. Но до этого ещё далеко. А пока – вернёмся к началу. В конце 1930-х годов мир грезил идеей многобашенных танков. Логика казалась железной: чем больше башен, тем больше огневой мощи. Один танк заменяет целую батарею. Англичане первыми попробовали эту идею, а за ними – Советский Союз. С 1932 года на вооружении РККА стоял тяжёлый Т-35. Три башни, пят

В камере киевского гестапо лежал человек. Тело его было чёрным от побоев. Он не стонал, не просил воды, не звал на помощь. Он молчал. Три дня. Три полных дня – ни единого слова. Сокамерник, подсаженный специально, чтобы его разговорить, потом вспоминал: 'Это был камень'. На четвёртый день человек разжал разбитые губы и произнёс всего два слова: 'Иван Кондратюк'. Пауза. 'Студент'. Это было единственное, что из него удалось вытянуть. За три месяца непрерывных допросов – одно имя. И то вымышленное. Но кем на самом деле был этот человек, которого не смогло сломить гестапо? Иван Данилович Кудря родился 7 июля 1912 года в селе Сальково Киевской губернии. Отца потерял в два года – тот ушёл на Первую мировую и не вернулся. Батрачил, учился в школе, работал слесарем в машинно-тракторной станции. Потом – педагогические курсы и должность заведующего сельской начальной школой. Казалось бы, обычная судьба деревенского парня: школа, поле, снова школа. Но в 1934 году его призвали в пограничные войска

Рабочие ломали стену. Обычный ремонт в обычном доме. Но то, что нашлось за слоем штукатурки, заставило их побледнеть. Три пухлые папки с грифом секретности. Пожелтевшие страницы, плотно исписанные машинописным текстом. Печати. Номера дел. Имена людей, которых давно уже не было в живых. Советская эпоха спрятала немало тайн в стенах, подвалах и тайниках. Но эту историю стоит рассказать с самого начала – с того момента, когда самый могущественный чекист страны хранил в своих сейфах столько компромата, что хватило бы похоронить карьеру каждого члена Политбюро. И с того момента, когда всё это приказали сжечь. Лаврентий Берия знал о каждом из кремлёвских вождей то, чего знать не следовало. На протяжении полутора десятилетий он возглавлял сначала НКВД, а потом МВД, и за это время в его сейфах скопился архив невиданной мощности. Дела-формуляры – агентурные разработки – на Маленкова, Кагановича, Молотова. Записи прослушек. Восемь томов дела под названием 'Осиное гнездо', заведённого на жену Вя

Старший лейтенант Фёдор Ильченко стоял на южной окраине площади Павших борцов и всматривался в сумерки. Январский мороз бил под тридцать шесть. С немецких позиций возле универмага кто-то подавал сигналы фонариком и кричал, что хочет встретиться с советскими парламентёрами. Ильченко был заместителем начальника штаба 38-й мотострелковой бригады. В масштабах Сталинградского котла – должность более чем скромная. И он понятия не имел, что за этим фонариком в ночи прячется человек, которого разыскивает всё советское командование. К концу января 1943 года положение немецкой 6-й армии в Сталинграде было уже не безнадёжным – оно было мёртвым. Почти триста тысяч солдат и офицеров попали в котёл ещё в ноябре. За два месяца окружения они съели строевых лошадей, собак, кошек. Боеприпасы кончались, медикаментов не было, а советская артиллерия методично перемалывала последние очаги сопротивления. Командующий 6-й армией генерал-полковник Фридрих Паулюс раз за разом слал Гитлеру радиограммы с просьбой

Зима 1943-го. Где-то на передовой рядовой Василий Безродных вскрывает конверт. Руки грязные, пальцы потрескались от мороза. Письмо из дома. От родственницы. Он начинает читать – и лицо каменеет. Жена скоропостижно скончалась. Мать ослепла от голода. Двое детей совсем обессилели. Есть нечего. Одежда истлела. Крыша землянки рухнула. Солдат стоял с этим письмом посреди окопа – и не знал, что делать. Он защищал страну. А страна не смогла защитить его семью. Василий Безродных был родом из Орловской области. Обычный деревенский мужик – из тех, кого в первые же месяцы войны забрали на фронт. Ушёл, оставив жену с двумя маленькими детьми и пожилую мать. Воевал честно. Не прятался за чужие спины. А в тылу тем временем происходило то, о чём с фронта не видно. Оккупация, потом освобождение – но жизнь от этого легче не стала. Орловщина в 1943-м лежала в руинах. Поля выжжены, скот угнан, запасы разграблены. Его жена не выдержала. Умерла. Мать, старая женщина, ослепла – организм не вынес голода. Дет

Ночь. Степь под Миллерово. Июль сорок второго. По двум шоссе, зажавшим узкую полосу поля, гудели немецкие колонны. Грузовики, танки, мотоциклы – вся армада ползла на восток, к Сталинграду. А между этими дорогами, в темноте, по траве стелился маленький тихоходный У-2. Без единого огня. Почти бесшумно. За штурвалом сидел двадцатипятилетний майор Николай Власов. Он искал человека. Четырьмя днями раньше, 16 июля 1942 года, группа советских бомбардировщиков нанесла удар по станции Миллерово в Ростовской области. Среди лётчиков был Герой Советского Союза Филипп Демченков – командир звена, уже совершивший к тому моменту 146 боевых вылетов. На обратном пути его самолёт атаковали шесть немецких истребителей. Бой был коротким и неравным. Машина загорелась. Штурман доложил, что боеприпасы кончились. Демченков удерживал горящий самолёт, пока штурман не покинул кабину. Потом прыгнул сам. При приземлении ему перебило ногу. Он упал в поле, в нескольких километрах от вражеских позиций. С трудом добрал

Аэродром горел. Бомбы ложились прямо на взлётную полосу. Земля содрогалась, и над Могилёвом поднимались столбы чёрного дыма. Шесть советских истребителей уже бились в небе с вражескими 'мессершмиттами', но бомбардировщики шли волна за волной. А звено старшего лейтенанта Николая Терёхина только что вернулось с боевого задания. Баки почти сухие. Пулемёты перезаряжают. И вот – прямо над головой, над своим же аэродромом – строй 'юнкерсов'. Ждать было нельзя. Июль 1941-го. Третья неделя войны. 161-й истребительный авиаполк прикрывал Могилёв на устаревших И-16 – 'ишачках', которые заметно уступали немецким машинам и в скорости, и в вооружении. Но Терёхин не был новичком. К двадцати пяти годам он успел повоевать с японцами на Халхин-Голе, освоить ночные полёты, первым в полку подняться на высоту свыше пяти тысяч метров без кислородной маски. Ещё в лётной школе в Энгельсе инструкторы отмечали: курсант Терёхин получил допуск к самостоятельным полётам намного раньше однокашников. А на Липецких

В лесу возле села Льгово, только что отбитого у немцев, стояла брошенная штабная машина. Дверца распахнута. На сиденье – карты, бумаги, обрывки бинтов. И тетрадка в потрёпанном переплёте. Военный корреспондент 'Красной звезды' Илья Эренбург поднял её, перелистал. Почерк ровный, аккуратный – немецкий офицер вёл записи с хладнокровием человека, привыкшего к порядку. Но чем ближе к последним страницам, тем сильнее буквы плясали, строчки съезжали вниз, а между словами росли паузы. Это был дневник Ганса Гергардта, командира 32-го сапёрного батальона вермахта. Последняя запись – 17 июля 1943 года. После неё – чистые страницы. Дневники на войне вели многие. И советские бойцы, и немецкие солдаты. Вопреки уставу, вопреки здравому смыслу – записывали. Потому что иначе невозможно было выдержать то, что происходило вокруг. Фронтовая тетрадка – странный предмет. Она не рассчитана на читателя. Она написана для себя, для того мгновения тишины между обстрелами, когда человек остаётся наедине с собстве

Берлин, конец апреля 1945 года. По улицам, заваленным обломками домов, ползёт советский сержант. Над ним свистят пули. Впереди – мёртвая женщина и плачущий ребёнок. За спиной у этого солдата – четыре года войны, Сталинград, ранение, госпиталь. И ещё – пустырь на месте родного дома в Минске, где погибли его жена и две маленькие дочери. Он мог не ползти. Мог остаться в укрытии. Но он полз. Его звали Трифон Лукьянович. И через пять дней после этого решения его не станет. Отступая, немцы минировали всё. Жилые дома и школы, мосты и дороги, памятники и церкви. В освобождённом Гомеле сапёры 1-й гвардейской инженерной бригады полковника Иоффе нашли мины в здании Госбанка, в педагогическом институте, в жилом Доме специалистов и в двух городских школах. Под правым крылом Дома-коммуны обнаружили две фугасные бомбы по тонне каждая. До взрыва одного из зарядов в Доме специалистов оставалось двадцать семь часов. Сапёры работали на ощупь, щупами протыкая пол и землю. Демаскирующим признаком часто бы