Аннушка Пишет

— Мам, подожди здесь, я сейчас, — сказал Игорь, и его глаза забегали, как у человека, который врёт. Валентина Сергеевна сидела на жёсткой вокзальной скамейке уже третий час. Чемодан, перевязанный старым бельевым шнуром, стоял у ног. Рядом — сумка с банками солёных огурцов, которые она везла внуку. — Далеко до автобуса? — спросила она у проходящей мимо женщины в форменной куртке. — Какого автобуса, бабуля? — та даже не остановилась. Валентина Сергеевна достала телефон — старую раскладушку, которую сын подарил ей три года назад. Набрала номер. Гудки. Ещё раз. Гудки. Объявили посадку на московский поезд. Потом на самарский. Люди сновали туда-сюда, катили чемоданы на колёсиках, кричали детям не отставать. А она сидела, вцепившись в лямку сумки, и чувствовала, как холод от металлической скамейки поднимается через пальто, через кофту, через саму кожу. Игорь позвонил только через два часа. — Мам, ты как? — Игорёк, я замёрзла уже. Ты где? — Тут это... короче, дело такое. — Он замолчал, и в тр

— Свадьбу переносим на март, — Кристина не отрывала взгляда от телефона. — Загс подтвердил. Нина Петровна поставила чашку на блюдце так резко, что чай выплеснулся на скатерть. — Как переносим? У нас зал забронирован на июнь! Ресторан! Платье уже сшили! — А в марте у нас с девочками корпоратив закончится, премию дадут. Логичнее же. — Логичнее?! — Нина Петровна встала. — Игорь, ты слышишь? Она нам про логику рассказывает! Игорь сидел за столом, разглядывая узор на клеёнке, будто там был написан ответ на все вопросы этой семьи. — Мам, ну какая разница, март или июнь. — Разница в том, что я задаток за ресторан не верну! Разница в том, что твоя тётка билеты из Норильска уже купила на июнь! Разница в том, что меня никто не спросил! Кристина наконец подняла глаза. — А вас никто и не должен спрашивать, Нина Петровна. Это наша свадьба. В комнате стало тихо. Только на кухне капал кран — та самая капля, которую Игорь третий месяц обещал починить. — Ваша, значит, — медленно проговорила Нина Петро

— Три дня на вокзале прожила, а ты дверь мне не открыла! Валентина Сергеевна стояла на пороге, вцепившись в ручку потрёпанной сумки. Дочь молчала, придерживая дверь ногой, будто боялась, что мать всё-таки протиснется внутрь без спроса. — Мам, я же говорила — не сейчас. У нас ремонт, тесно, Костя с температурой лежит... — Тесно ей. — Валентина Сергеевна усмехнулась, но в глазах стояли слёзы, которые она изо всех сил не давала себе пролить. — А мне на вокзальной лавке было просторно, да? Три ночи, Ир. Три. — Ты могла в гостиницу... — На какие шиши?! Пенсия — двенадцать тысяч, я тебе после папиных похорон отдала все сбережения на твою ипотеку, забыла? Ирина отвела глаза. За её спиной, в глубине квартиры, звякнула посуда — свекровь Ирины, Тамара Николаевна, гремела кастрюлями нарочито громко, давая понять, что разговор слышен и одобрения не встречает. — Мам, ну come on, зачем ты вообще приехала без предупреждения? Позвонила бы... — Звонила! — Валентина Сергеевна дёрнула молнию на сумке, в

— Да сколько можно?! Час ночи, а у них опять пляски с притопом! Вера Николаевна стукнула кулаком по стене — раз, другой. За стеной басы не утихали, наоборот, кто-то там взвизгнул от восторга, и пол под ногами мелко задрожал. — Мам, ложись, — сын Игорь высунулся из своей комнаты, взъерошенный, в мятой футболке. — Завтра позвоню в управляющую компанию. — Звонил уже! Три раза звонил! И что толку? Она накинула халат прямо поверх ночной рубашки и вышла на лестничную клетку — босиком, забыв про тапки. Дверь квартиры напротив была приоткрыта, из щели валил табачный дым и запах шашлыка, хотя на дворе стоял обычный вторник. — Люди! — Вера Николаевна забарабанила в дверь ладонью. — Люди, совесть у вас есть?! Дверь распахнулась резко, будто её ждали. На пороге возник мужчина лет тридцати пяти, в майке, с бутылкой пива в руке, а за его плечом маячила молодая женщина с накрашенными глазами и полотенцем на голове. — Чего вам, соседка? — он смерил её взглядом сверху вниз. — Праздник у нас. Новоселье

В холле санатория пахло хлоркой и чем-то сладким — то ли компотом, то ли освежителем воздуха. Регистраторша, женщина с высокой причёской и усталыми глазами, долго искала фамилию Валентины Игнатьевны в толстом журнале. — Скворцова... Скворцова... Ага, вот. Третий этаж, номер двенадцать. Соседка у вас, Зинаида Павловна, приехала ещё утром. — Спасибо. Галина проводила её до лифта, обняла на прощание — крепко, по-родственному, хотя знакомы были без малого сутки. — Вечером на набережную приходи. У пирса встретимся, в семь. — Приду. В номере — узкая кровать, тумбочка, вид на внутренний двор с пальмами в кадках. Соседка, Зинаида Павловна, оказалась худенькой женщиной лет семидесяти, уже разложившей на своей половине комнаты десяток пузырьков с лекарствами. — Вы одна приехали? — спросила она, не поднимая глаз от таблеток. — Одна. — И я одна. Муж умер два года назад. — Она сказала это буднично, без надрыва, как говорят о погоде. — А вы что, тоже вдова? — Нет. Просто одна поехала. Первый раз в

Билет у туалета! Да вы издеваетесь! Клавдия Сергеевна стояла в тамбуре прицепного вагона и трясла перед проводницей мятой бумажкой. Молодая проводница, не поднимая глаз от планшета, пожала плечами. — Что было, то и продали, гражданка. Вагон прицепной, до Саратова людей мало берут, вот и место одно осталось. — Одно! У туалета! Я две тысячи заплатила, а не за то, чтобы всю дорогу вонь нюхать! — Не нравится — сдавайте билет. Клавдия Сергеевна поджала губы и потащила сумку в купе. Дверь туалета была ровно напротив её полки, и когда состав тряхнуло на стрелке, дверь сама собой распахнулась, обдав купе неприятным сквозняком. — Ну вот, здрасьте, — пробормотала она и села. Напротив, у окна, уже устроился мужчина лет шестидесяти, в вытянутом свитере, с потрёпанным рюкзаком на коленях. Он усмехнулся, глядя на её лицо. — Тоже с боем брали место? — С боем не с боем, а обманули. Написано было — купе, а посадили как в плацкарт, у самого сортира. — Так весь вагон такой, — мужчина кивнул на соседние

— Виновник торжества, значит? — Раиса Тимофеевна с грохотом опустила чайник на плиту. — А кто, позволь узнать, четыре месяца назад и не вспоминал, что у него мать есть? Игорь стоял в дверях кухни, не решаясь снять куртку. — Мам, ну я же говорил, у меня проект горел... — Проект у него горел! — она резко повернулась, полотенце в руке взметнулось, как флаг. — А у меня, значит, юбилей не горел? Шестьдесят лет, Игорёк. Шестьдесят! Я думала, хоть на этот раз соберётесь все вместе. На столе уже стояли тарелки — расставленные и переставленные по три раза, будто хозяйка не могла решить, где им место. Селёдка под шубой ждала своего часа в холодильнике, а из духовки тянуло подгорелой корочкой пирога — не уследила, пока металась между обидой и надеждой. — Мы все придём, — сказал Игорь, вешая куртку на крючок. — И Ленка с Пашей, и Светка с мужем... — Придёте! Придёте вы все ради того, чтобы за столом сидеть и на телефоны свои пялиться! Тебе бы лишь речь толкнуть — с бокалом, при всех — и на этом т

— Ты опять припарковалась перед моим окном! Совесть у тебя есть или где?! Клавдия Семёновна стояла на крыльце в застиранном халате, сложив руки на груди, и смотрела, как соседка выгружает из багажника пакеты. — Тамара Витальевна, здесь общий двор, — не поворачиваясь, ответила та. — Я тут живу столько же, сколько и вы. — Живёшь она! Одна как перст, а туда же — права качает. Мужик от тебя сбежал, дети не звонят, а ты мне тут указываешь! Тамара медленно поставила пакет на асфальт. Выпрямилась. — Откуда вы знаете, звонят мне дети или нет? — Да весь двор знает! — Клавдия хмыкнула, довольная собой. — Света с третьего подъезда сказала, что ты уже второй Новый год одна встречаешь. Огонёк на кухне до трёх ночи горит, а гостей — ни одного. Из окна первого этажа высунулась ещё одна соседка, Нинель Аркадьевна, в бигудях. — Тамара, ну зачем ты с ней связываешься? У неё язык без костей. — А ты, Нинка, вообще молчи! — рявкнула Клавдия. — У самой зять пьёт горькую третий месяц, а туда же — советы даё

Марина! Ты знаешь, что Люда мне сегодня сказала? Лида не оборачивалась от плиты. Сковорода шипела, картошка подгорала с одного края, но она не спешила её переворачивать. Ну и что она сказала? Что видела Витьку с этой... из бухгалтерии. В кафе на Ленина. За ручку сидели. Люда всегда что-то видит. То НЛО над гаражами, то соседского кота в норковой шубе. Лида наконец повернулась. Полотенце в её руках было скручено в тугой жгут. Двадцать два года, Марин. Двадцать два года я варила ему борщи, гладила рубашки, рожала детей, хоронила его мать. И что, мне теперь верить, что это всё враньё? Марина отставила чашку с чаем. А ты у него спрашивала? Спрашивала. Он говорит — коллега, обсуждали квартальный отчёт. В кафе. За ручку. Квартальный отчёт, ага. За окном хлопнула дверца машины. Знакомый звук, Витькина «Тойота», старая, с проржавевшим правым крылом. Лида замерла, прислушиваясь к шагам на лестнице. Молчи, — шепнула она Марине. — Ничего не говори при нём. Дверь открылась. Виктор Николаевич, выс

— Это моё место. Верхнее. Мужчина застыл в дверях купе, глядя на сумку, уже закинутую на вторую полку. Билет в руке чуть подрагивал — не то от духоты вагона, не то от раздражения. — У меня билет на верхнее, тридцать четвёртое. — Он сунул листок вперёд, как будто бумажка могла сама всё решить. — И у меня тридцать четвёртое. — Галина Петровна достала свой, помятый, из кармана плаща. Не встала, не пошевелилась. — Видно, кассирша напутала. Поезд дёрнулся, потянул с места. За окном поплыл перрон, чья-то рука на прощание, потом столбы, потом чернота тоннеля. — И что теперь? — Он сел на нижнюю полку, не спросив разрешения у соседки с вязанием. — Мне до Воронежа. Вставать в шесть. Мне надо наверх — у меня спина. — А мне вниз надо. Колено. Прооперированное, между прочим. Три месяца как. — Так возьмите справку у проводника, пусть пересадят. — Молодой человек, поезд уже ушёл. Куда мне пересаживаться, на ходу спрыгивать? Спицы соседки щёлкали ровно, безучастно, как будто чужая перепалка её вовсе