Арт Райтер (ART WRITER)

Деревня Ключи стояла на берегу реки, которая брала начало из семи подземных ключей — отсюда и название. Когда-то это был оживлённый уголок: свои маслодельня, своя лесопилка, своя школа. В Великую Отечественную из Ключей ушли на фронт сто двадцать мужчин, вернулось двенадцать. Остальные полегли под Ржевом, под Курском, под Сталинградом. Деревня выжила, но рана осталась — не на земле, на людях. Те, что вернулись, не умели уже ни смеяться, ни радоваться. Только работать. И помнить. Иван Кузьмич Горюнов был одним из тех двенадцати. Он ушёл на войну восемнадцатилетним, в сорок первом, под Москвой получил первое ранение, под Сталинградом — второе, под Орлом — третье. Домой вернулся без трёх пальцев на левой руке, с осколком в лёгком и с лицом, которое перестало выражать что-либо, кроме усталости. Он женился после войны — рано, по залёту. Жена родила дочь, потом сына. И умерла от рака, когда сыну было семь. Иван Кузьмич поднял детей один: работал в лесу, лесорубом, потом плотником, потом — к

В самом центре России, там, где леса сменяются полями, а поля — болотами, стояла деревня Успенское. Когда-то — богатое село с каменной церковью, земской школой, двумя кузницами и ярмаркой по воскресеньям. Потом — колхозная центральная усадьба, с клубом, фермой и памятником Ленину. Потом — просто деревня, в которой жили те, кто не уехал. А потом — никого. К началу двухтысячных в Успенском оставался один дом. Старый, бревенчатый, с зелёными ставнями и петухом на крыше (чугунным, ещё дореволюционным). В доме жила Екатерина Алексеевна — Катя для соседей, которых не было, и баба Катя для редких проезжающих. Ей было восемьдесят четыре года. Она была глухая на одно ухо, почти слепая на оба глаза, но руками чувствовала всё: тепло печи, шероховатость половиц, текстуру хлеба. Она выходила на крыльцо, щурилась на солнце и говорила: — Ну как вы там, живы? Никто не отвечал. Только ветер трепал крапиву, да старая лиственница у дома шумела. Эта лиственница была старше самой деревни. Её посадил ещё п

Чарские пески — это пустыня посреди тайги. Сто километров сыпучих дюн, зажатых между хребтами Кодар и Удокан, в Забайкалье, где зимой — минус пятьдесят, летом — плюс сорок, а ветер дует всегда. Местные называют это место «Голодная степь». Сюда не ходят туристы (слишком далеко), не водят экспедиции (опасно), не пасут скот (нечего пасти). Только редкие геологи, оленеводы да беглые зэки, которым некуда больше податься. На краю этой пустыни, у подножия Кодара, где из-под щебня бьёт ключ и начинается жиденькая травка, стояла старая метеостанция. Её закрыли ещё в восьмидесятых, но здание уцелело — бревенчатый сруб, крытый шифером, с разбитыми окнами и провалившейся крышей. Внутри — железные кровати, ржавая печка, на стенах — старые карты и графики, уже выцветшие до белизны. Весной, когда таял снег, в подпол затекала вода. Зимой надо было топить четыре раза в сутки, чтобы не замёрзнуть. В этой избе жил человек. Звали его Макар. Просто Макар. Без отчества, без фамилии, без прошлого. Ему было

В старом парке, который городские власти давно переименовали в «рекреационную зону», но по привычке называли «Собачьим оврагом», стояла водонапорная башня. Кирпичная, красная, с проржавевшей лестницей снаружи и пустым баком внутри. Башню построили ещё при царе, потом перестроили при большевиках, потом забросили при демократах. Теперь в ней ночевали бомжи и иногда — редкие птицы, которые не боялись людей или не видели в них угрозы. Напротив башни, через дорогу, в пятиэтажной хрущёвке, жила Вера Петровна. Ей было шестьдесят семь, из них тридцать три года она проработала учительницей биологии в школе №14. Учила детей отличать берёзу от осины, синицу от лазоревки, а сову — от неясыти. Учила любить природу, беречь лес, не разорять гнёзда. Дети не слушались. Дети разоряли гнёзда, жгли муравейники, стреляли из рогаток по голубям. Вера Петровна делала им замечания, ставила двойки, вызывала родителей. Родители приходили злые, кричали: «Вы нашу Свету не учите, как жить, вы биологию преподавать

В низине, между двумя холмами, где когда-то проходила граница пахотных земель и заливного луга, лежал пруд. Местные называли его Барским — говорят, ещё при графе Шереметьеве здесь разводили карпов для господского стола. Потом графы кончились, пруд заилился, зарос ряской, но не высох — потому что из-под холма бил ключ, который не замерзал даже в самые лютые морозы. Вода была чистая, холодная, с привкусом железа и времени. На берегу пруда стоял дом. Деревянный, в два этажа, с мезонином и резными наличниками. Его построил прадед нынешнего хозяина, купец первой гильдии, который торговал лесом и хлебом. Потом дом перешёл к деду, потом к отцу, потом — к нему. Звали его Глебом. Глеб Сергеевич Ветров. В свои пятьдесят пять он был красив той старорежимной красотой, которая вывелась вместе с дворянами: высокий лоб, серая борода клинышком, руки пианиста — длинные, тонкие пальцы. Он носил свитера ручной вязки и кожаные сапоги, курил трубку и по вечерам читал вслух стихи Северянина — самому себе,

На окраине города, в промзоне, за железнодорожной веткой и пустырём, поросшим борщевиком, стоял зоопарк. Когда-то — гордость области. Двадцать гектаров, вольеры с медведями, львами, тиграми, даже один слон (правда, маленький, индийский, но всё же). Школьники приезжали на экскурсии, местные — гулять по выходным, влюблённые — целоваться у пруда с фламинго. А потом девяностые съели зоопарк. Сначала ушло финансирование, потом — персонал, потом — животные. Кого распродали, кого усыпили, кого просто заморили голодом. К две тысячи пятому осталась только старая львица Роза, полярный волк Серый, обезьяна-капуцин по кличке Жулик и несколько подранков — птицы с перебитыми крыльями, старый пони, которого некому было лечить. Директор зоопарка, Семён Борисович, не уходил. Он пришёл сюда молодым зоотехником в семьдесят пятом, защитил диссертацию по поведению крупных кошек, потом стал директором, а потом — сторожем, уборщиком, ветеринаром и могильщиком в одном лице. Ему было под семьдесят, но он выгл

Деревня Зимовье стояла на семи холмах, как древний город, только вместо дворцов — покосившиеся избы, вместо соборов — клубы, которые успели побыть и церквями, и пекарнями, и складами, и снова пустыми зданиями с выбитыми стёклами. Когда-то здесь жили, растили хлеб, рожали детей. Когда-то здесь был рай — не сладкий, не библейский, а рабочий, с утренними петухами, с паром от коров, с запахом свежего хлеба по воскресеньям. А потом рай кончился. Колхоз разорили, фермы продали на металлолом, школы закрыли, магазины — тоже. Осталась одна дорога — та, что ведёт в райцентр, сорок километров леса, и та разбита так, что скорую не дозовёшься. Люди разъехались. Кто в город, кто на заработки, кто на тот свет. Остались те, кому некуда и незачем. Старики, которые выросли здесь и не умели ничего другого. Алкаши, которым всё равно, где наливают. И одна молодая (по местным меркам) женщина, которой было тридцать восемь, звали её Надежда, а по прозвищу — Надя-не-смеялась. Никто не помнил, когда она смеяла

Горы здесь стояли с начала времён. Хребет тянулся на сотни километров — зубчатый, тёмный, поросший кедрачом и лиственницей, с вечными снежниками на северных склонах. Местные народы — эвенки, тофалары — называли этот хребет «Саянский камень» и верили, что внутри гор живёт дух-хозяин. Старый, мудрый и страшный. Он смотрит за зверем, за птицей, за водой и за людьми, которые осмеливаются ходить по его земле. В верховьях реки Кизир, там, где тропа кончалась и начинались только звериные переходы, стояла охотничья избушка. Её построили ещё геологи в шестидесятых, потом забросили, потом охотники приспособили под базу. Стены из лиственничного кругляка, крыша из бересты, внутри — нары, печь-буржуйка, на стенах — старые газеты и лосиные рога. Сюда раз в год — в сентябре, перед пушным сезоном — приезжал охотник Тимофей. Один. Тимофею Трифоновичу Морозову было пятьдесят лет, но выглядел он на все шестьдесят: сутулый, жилистый, с лицом, выдубленным ветрами и солнцем, с глазами, которые смотрели всег

Северное море не любит людей. Оно холодное, тёмное, с тяжёлой водой, которая ходит ходуном даже в штиль. Скалистые берега, узкие фьорды, подводные рифы — тысячелетиями оно собирало дань с тех, кто осмеливался выходить в его воды. Здесь утонули сотни кораблей, от поморских ладей до современных траулеров. И каждый год добавляло новые имена в свою чёрную книгу. На самом краю этой земли, на мысе, который на картах назывался Тёмный Нос, стоял маяк. Ему было больше ста лет — чугунная башня с медным куполом, выкрашенная в белую и красную полоску, как леденец. Внутри — винтовая лестница, сто тридцать две ступени, и наверху — фонарная комната с огромной линзой Френеля, которая весила полтонны и давала луч видимостью на тридцать миль. Раньше маяк работал на керосине, потом на электричестве, потом на дизеле. А теперь — на солнце и воле божьей, потому что государству стало не до него. Смотрителем маяка был Ефим Маркелович, или просто Ефимыч. Ему шёл семьдесят четвёртый год, но выглядел он на все д