Мандаринка ОК

Меня зовут Антон. Мне 34 года. Я никому не нужен. Это не самобичевание, это факт, который я принял лет в двадцать. И с тех пор только подтверждал. Мать родила меня в восемнадцать. Отца я никогда не видел. Говорят, он ушёл, когда узнал о беременности. Мать меня не бросила, но и не любила. Как-то так вышло, что я всегда был помехой. Ей хотелось гулять с друзьями, жить своей жизнью. А я сидел дома, ждал, боялся лишний раз попросить еду. К бабушке я перебрался в десять лет. Сама приехала, посмотрела на наши условия и сказала: "Забираю". Мать не сопротивлялась. Она облегчённо выдохнула. Бабушка была старой, больной, но добрее всех, кого я знал. Она жарила мне блины, читала на ночь сказки, плакала, когда я приносил двойки. Она пыталась дать мне то, что не дала мать. И почти получилось. Она умерла, когда мне было семнадцать. Прямо на кухне, с половником в руке. Я вернулся из школы — она лежала на полу. Скорая не успела. Я остался один. В институте я думал, что найдётся что-то новое. Однокурсн

В семь лет Полина впервые увидела женщину, которая дралась. Это было в фойе Дворца спорта. Мать тащила её мимо афиш к выходу, когда Полина замерла. На экране транслировали нарезку боёв. Девушка в красных перчатках улыбалась, поднимая руку победительницы. — Мама, хочу как она! — Полина дёрнула мать за сумку. — Идём. Ты запишешься на танцы, мы договорились. — Не хочу танцы! Хочу драться! Дома был разговор по серьёзному. Отец отложил телефон. Мать села напротив, сложив руки на груди — её коронная поза. — Полина, — отец говорил спокойно, но от этого спокойствия хотелось провалиться сквозь землю, — единоборства — это не для девочек. Что скажут люди? — А что они скажут, если я буду счастлива? — Не умничай, — мать повысила голос. — У нас музыкальная семья. Тётя играет в оркестре. Дедушка преподавал в консерватории. Ты будешь заниматься фортепиано. Точка. — Но я не хочу, — тихо сказала Полина. — Вырастешь — захочешь, — отрезал отец и взял телефон, давая понять, что разговор окончен. В десять л

Мне понадобилось три дня, чтобы перестать дрожать. Три дня, чтобы не набирать ее номер каждые пять минут. Три дня, чтобы понять: моя лучшая подруга, женщина, которая держала меня за руку на родах и плакала на моей свадьбе, теперь стала для меня незнакомкой. Я узнала случайно. Как и полагается, в самый обычный вторник, в кофейне у метро. Они сидели в углу. Он — мой бывший муж, с которым мы развелись два года назад. Она — Ленка, моя Ленка, с которой мы дружим с института. Двадцать лет. Целая жизнь. Он держал ее за руку. Она смеялась тем самым смехом, который я знала наизусть. У меня подкосились ноги. Я вышла на улицу, села на скамейку и просто смотрела на дверь кофейни, как парализованная. Ленка позвонила сама вечером. Как ни в чем не бывало: «Привет, как дела? Давай в пятницу в кино сходим?» Я не стала ходить вокруг да около. — Ты встречаешься с Андреем? Тишина в трубке была тяжелой. Потом она выдохнула с каким-то даже облегчением: «Ну, наконец-то. Да, встречаюсь. Уже четыре месяца. Я х

Тётя Зоя была сестрой моего отца. Мы виделись раз в год, на больших семейных праздниках. Она всегда сидела в углу, пила чай с конфетами и ни с кем не спорила. Говорили, что у неё было тяжёлое прошлое — неудачный брак, потеря ребёнка, одиночество. Она никого к себе не подпускала. Я её не осуждала. Я сама не люблю, когда лезут в душу. Она умерла внезапно. Сердце. Я узнала об этом через две недели — родственники "забыли" позвонить. На похороны меня не позвали. Сказали: "Мало ли, тебе же некогда". Мне не было некогда. Меня просто не хотели видеть. Через месяц пришло письмо от нотариуса. Тётя Зоя оставила завещание. И в нём значилась... я. Квартиру в центре города она оставила мне. Не новую, не элитную, но свою. И денежный вклад — около миллиона рублей. Я была в шоке. Мы не были близки. За что? Они узнали быстрее, чем я. Вторая сестра отца — тётя Галя — позвонила первой. — Ты слышала? Зоя оставила тебе квартиру. Это несправедливо. Мы ухаживали за ней, возили в больницу, а ты даже не приехал

Милена научилась не плакать лет в шесть. Слёзы всё равно никто не вытирал, а за нытьё можно было получить — либо от вечно уставшей матери, либо от отца, который считал, что воспитывать ребенка нужно в строгости. Она росла как тень в нелюбящей семье. Молчаливые завтраки. Ужины под гул телевизора. И ни одного вопроса «как дела в школе?» К 14 годам Милена поняла главное: её дом — это не крепость, а холодный коридор, из которого надо сбежать. И чем скорее, тем лучше. Её единственная мечта была наивной и святой: вырасти и создать ту самую идеальную семью, где все любят друг друга. Где папа приходит с работы и целует маму. Где мама печёт пироги, а не орёт на всю квартиру. В 18 лет она выскочила замуж за Гошу. Ему было 25, он работал у папы-начальника в офисе и каждое воскресенье ездил к маме на блины. — Как он маму любит! — убеждала себя Милена. — Это же прекрасно. Значит, и меня будет любить. Первые три месяца действительно казалось, что всё получается. Но святая вера разбилась о кухонный с

Первый раз она сказала это за завтраком. «Я тебя ненавижу». Спокойно так, будто призналась, что еда пересолена. Я поперхнулась кофе, но быстро взяла себя в руки. У подростков такое бывает. Возраст, гормоны, проверка границ. Я обняла её, сказала «я тебя всё равно люблю». Лена вывернулась как уж на сковородке — и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Жизнь в режиме «одна» длилась 14 лет. Отец Лены ушел, когда я узнала о беременности. Я работала ночами фрилансером, засыпала на совещаниях в офисе, научилась закручивать гайки, красить волосы в ванной и делать презентации с температурой под сорок. Я дала ей всё, что могла добыть. Английская школа, репетитор по математике, виолончель, летний лагерь, а каждую пятницу — яблочный штрудель в ее любимой кофейне. И всегда повторяла: «Мы справимся. Мы есть друг у друга». В сентябре Лена перестала со мной разговаривать. Буквально. На мои вопросы «как дела?» — она лишь пожимала плечами. На вопросы «что хочешь на ужин?» — хлопала дверью. Я списывала на

Я смотрела, как Ленка собирает вещи в картонную коробку, и чувствовала не стыд, а странное, щекочущее нервы предвкушение. Её стол стоял напротив моего, и я видела, как дрожат её пальцы, когда она вынимала из ящика семейное фото в деревянной рамке. «Наташ, я не понимаю, — сказала она тогда, поднимая на меня заплаканные глаза. — Кто это сделал?» Я пожала плечами и сделала самое жалостливое лицо, на которое была способна «Держись, подруга. Может, разберутся». Она ушла под дождь, прижимая к груди коробку. Я видела её мокрую спину с окна пятого этажа и уже не чувствовала ничего, кроме голода. Голода по её месту. По креслу с высокой спинкой. По зарплате, которая была в полтора раза больше моей. Ленка была хорошим аналитиком. Но я оказалась умнее. Или хитрее — сейчас уже не помню, где та грань. Всё началось три недели назад. Я подложила в её отчеты старые цифры, подтерла пару подписей, а потом сделала скриншоты и отправила их начальнику отдела с сообщением «мне кажется, тут ошибка». Он посмот

Мы сидим на кухне. Он пьет чай с «Коровкой» и смотрит ролики на смартфоне. Я мою посуду. На фоне бубнит телевизор. Этот вечер — точная копия вчерашнего, позавчерашнего и, если честно, последних десяти лет. И вдруг меня накрывает. Не паника. Не обида. Тихая, ледяная волна осознания: я мечтаю, чтобы он ушел. Я представляю, как захлопывается входная дверь. Как в квартире повисает тишина, без кашля из зала и привычного бормотания новостей. И мне не становится страшно. Мне становится легко. Так легко, что я даже испугалась собственной реакции. Но как об этом сказать? Собрать вещи мужа, который 25 лет был хорошим, не изменял, не пил, детей с садика забирал? Сказать: «Вася, уходи, я хочу пожить для себя»? Меня зовут Ирина, мне 48. Сначала я была врачом, потом была в декрете с двумя погодками. Потом работала в найме, а потом выслушивала от мужа бесконечные «пожалуйста, приготовь то», «погладь это», «ты куда тратишь деньги?» Он не тиран. Он просто рядом. Постоянно. Его энергия заполняет каждую

Мой сын Саша родился, когда я работал на трёх работах. Не спал ночами, не видел выходных, не позволял себе лишнего. Я хотел дать ему всё, чего не было у меня. Игрушки, одежду, кружки, репетиторов — всё, что он просил. Я думал, так я проявляю любовь. Моя жена баловала его ещё больше. Он был поздним ребёнком, выстраданным, желанным. "Сынок, ты главный", — говорила она. И он поверил. В школе учился кое-как. Я нанимал репетиторов — он прогуливал. Я просил — он обещал исправиться. Я верил. Всегда верил. Потому что он — мой сын. Потому что я должен верить. После школы он поступил в институт на платное. Я платил. Он отчислился через год. Сказал: "Не моё". — А что твоё? — спросил я. — Не знаю. Найду. Он искал себя в компьютере. Пять лет. Сначала это были игры до ночи. Потом до утра. Потом круглосуточно. Он перестал выходить из комнаты, мыть посуду, здороваться с нами. Он перестал быть моим сыном. Он стал приложением к монитору, который жил в моем доме. Я работал на двух работах. Вставал в 6 ут

Я не считаю себя плохой невесткой, правда. Три года я молчала. Три года я каждую субботу натыкалась на этот сломанный утюг «Утёс» 1987 года выпуска, который занимал место в кладовке. Всё началось три недели назад. Свекровь, Галина Павловна, слегла в больницу. И вот тут-то я, как хорошая жена и невестка, решила навести порядок. Сделать генеральную уборку. Ту самую, на которую никогда не хватает смелости при хозяйке. Первым полетел в мусорный пакет тот самый утюг. Он не включался с 1998 года. Потом — три пары мужских ботинок сорок третьего размера. Свекор ушел десять лет назад. Десять! Но его вещи висели в шкафу так, будто он вечерами выходит за хлебом. Костюмы с широкими плечами, рубашки с вытертыми воротничками, галстук-селедка. Я выгребла всё. На глаза попались журналы «Работница» и «Крестьянка» за 1994 год. Пожелтевшие, пахнущие плесенью и прошлой жизнью. Коллекция пустых баночек из-под сметаны («вдруг пригодится»). Рваный зонт, сломанные настенные часы, которые показывали половину т