Мария Роднева | Дневник невестки

Почему европейская пудра скрывала совсем не то, чему нас учили в школе? «И эти дикари называют нас варварами!» — примерно так ворчал какой-нибудь русский купец XVII века, возвращаясь со смотрин заморских гостей. Помните этот популярный исторический миф, который нам вечно пересказывали на уроках истории? Мол, «просвещенные» европейцы изобрели духи и пудру исключительно для того, чтобы забить вонь от немытых тел, а крошечных левреток носили под мышкой вместо живой липучки для блох. В то же время у нас на Руси каждую субботу баня докрасна, льняные рубахи и полынные веники. Но дьявол, как всегда, кроется в деталях. Если разобраться по уму, школьные мифы заиграют совершенно новыми, неожиданными красками. Начнем с главного обвинения: «Европа не мылась годами». Ну, во-первых, не годами, а во-вторых у них на это была уважительная, хоть и дикая по современным меркам причина. Европейские эскулапы тех лет не были дураками или садистами. Они искренне верили в так называемую теорию миазмов. Враче

— Ты разуться-то не пробовала, мама? Я этот керамогранит только вчера с «Мистером Пропером» на коленях ползала отмывала, а ты прямо в глине прёшь. Я стояла у порога нашей новой, застекленной в пол веранды, сжимая в руке влажную тряпку из микрофибры. Галина Васильевна даже не повернула головы. Она тяжело дыша, тащила из сеней две литровые банки. Под капроновой крышкой одной из них хлюпала мутная, оранжевая жижа: кабачковая икра собственного закрута. — Ой, Оленька, не заставляй меня калоши скидывать, суставы на погоду так крутит не согнусь, — она с глухим стуком поставила банки прямо на лакированный деревянный подоконник. На белой краске мгновенно расплылось липкое оранжевое кольцо. — Сколько место у вас пустует. А Светка моя на девятнадцати метрах в однушке задыхается, спина не разгибается. Хоть бы на лето девке угол тут выделили, у вас же тут хоромы кирпичные, комнат конём гуляй. — Комнаты у нас под детские распланированы, — отрезала я, делая шаг вперед и забирая банки с подоконника.

— Ну и зачем ты кастрюли обратно в ящик запихала? — Антонина Васильевна поджала губы, вытирая руки застиранным вафельным полотенцем. — Тягай их туда-сюда теперь, спина же отвалится. Ярослава замерла в дверях кухни, не снимая сумки с плеча. На столе сбившись в кучу, стояли тарелки из тонкого костяного фарфора Villeroy & Boch, отцовский подарок на свадьбу. Папа долго копил на этот сервиз. Теперь свекровь бесцеремонно двигала их по лакированной столешнице, расставляя на освободившемся месте щербатые кружки, которые притащила из своих запасов. — Мне так удобно, Антонина Васильевна. Ящик выдвигается одним нажатием, нагибаться не надо. И фарфор, пожалуйста, не трогайте, он хрупкий. — Удобно ей, — свекровь звякнула тяжелой эмалированной крышкой. — Славик для тебя эти доводчики немецкие на коленях у поставщиков выбивал, спину гнул на объектах, а она пальчиком двигает. С жиру вы, девки, беситесь. Моя мать сорок лет чугуны с полки доставала. У хорошей хозяйки посуда под рукой должна стоять, на

— Держи его за плечи, Лёха! Вертится же, всю прическу испорчу! Нам поближе к корням надо срезать, чтобы ДНК-шка наверняка взялась! — голос золовки Зорины долетел до прихожей раньше, чем Татьяна успела сбросить тяжелые демисезонные сапоги. Из детской донеслось испуганное хныканье четырехлетнего Кирюши. Татьяна застыла, так и не дотянув руку до вешалки. В груди ёкнуло. Открыла дверь в детскую и застыла на пороге. На полу, прямо посреди ковра с вытканными дорогами и машинками, сидел её муж Алексей. Он крепкой хваткой держал плачущего сына за плечи, вжимая его маленькое тельце в свои колени. Над ребенком, тяжело дыша сигаретами, нависла Зорина. В её пухлых пальцах поблескивали старые кухонные ножницы с надломленным красным кольцом на ручке. — Мама! Мамочка! — Кирюша рванулся к двери, но отец только сильнее сжал пальцы. — Стоять! — крикнула Татьяна. Зорина вздрогнула, но ножницы не опустила. Наоборот щелкнула лезвиями, и на ковер, прямо на нарисованный перекресток, бесшумно упал пушистый

— О боже мой, Света! Это что, золотые нити в лямках? Или они со встроенным навигатором за такие-то деньги? — Людмила Ивановна даже обувь не сняла, так и застыла на коврике в прихожей, уставившись на обновки. Светлана вздохнула, не выпуская из рук кухонное полотенце. Вторую неделю конца августа её малогабаритная двушка в спальном районе напоминала склад канцелярских товаров и филиал швейной фабрики. На диване в большой комнате ждали своего часа отутюженные брюки для Сашки и Тёмки, а здесь, в прихожей, на тумбочке выстроились новенькие, пахнущие свежей краской немецкие ортопедические рюкзаки. Рядом лежали новые демисезонные яркие куртки на флисе, еще с магазинными бирками. Людмила Ивановна, не дожидаясь приглашения, шагнула вперед. Из её огромного черного зонта-трости, который она не удосужилась стряхнуть в подъезде, прямо на новенькую синюю ткань Тёмкиной куртки шлепнулась тяжелая грязная капля. Следом за ней полетел и сам зонт, свекровь просто бросила его сверху на вещи. — Осторожнее

— Лёнь, ну скажи ей! У меня от этой вашей корицы уже токсикоз начинается, а она её везде сыплет. И вообще, тут душно, вентиляцию нормальную сделать не судьба? Милана брезгливо помахала ладошкой с ярко-розовым маникюром перед лицом. На её безымянном пальце поблескивало тонкое колечко. Ирина Васильевна не ответила. Она стояла за прилавком своей кондитерской на улице Белинского, бережно поправляя кондитерским шпателем край готового торта. Спина гудела после двенадцати часов на ногах, под глазами залегли серые тени, а фартук был перепачкан какао-порошком. Она сама, лично, с шести утра контролировала замес теста и взбивала жирные сливки. Из подсобки вальяжно вышел Леонид. В своем новом дорогом пиджаке кирпичного цвета, купленном на средства компании, он выглядел как заезжий гастролер рядом с уставшими девчонками-продавщицами. — Иришка, ну правда, чего ты возишься со своими куличиками? — Леонид улыбнулся и попытался приобнять жену за плечи, но Ирина сухо отстранилась. — Миланочке вредно дыш

Светлана протерла спиртовой салфеткой линзу криминалистической лупы с кольцевой подсветкой. Отчет по судебно-технической экспертизе завещания был почти готов. Липовая подпись. Нажим пера неравномерный, микрочастицы тонера поверх чернил — классика жанра для наследников, решивших обобрать родственников. В просторной сталинке было тихо. Дубовый паркет, высокие потолки и чистота. В гостиной лежал предмет её особой гордости: огромный белоснежный ковер с густым ворсом. Блажь, которую она позволила себе только год назад, окончательно вычеркнув из памяти годы скитаний по съемным хрущевкам. Светлана машинально поправила волосы. В темной густой массе резко выделялась одна абсолютно седая прядь. Широкая, от самого лба. Память о той январской ночи, минус двадцать на градуснике и двое малышей, которых она кутала в свое пальто на обледенелой автобусной остановке. Резкий звонок в дверь. Светлана глянула на экран домофона. Соседка Клавдия Ивановна, а за её спиной… Внутри всё сжалось, а седая прядь

Вытряхивай карманы прямо сейчас, или твоя дочка сегодня будет спать в приюте! — бывшая свекровь ломала мою дверь ночью, не зная, что пишет себе приговор. — Руби замок, Анжелка! Чего ты её жалеешь, стерву эту! Этот крик нарушил тишину в три часа ночи. За ним последовал мерзкий звук, так железо с силой вгрызается во что-то. Я подскочила на кровати, сердце ушло куда-то под ребра. Моя квартира: бывшая художественная мастерская на верхнем этаже сталинки в центре Самары славилась идеальной звукоизоляцией. Кирпичные стены в полметра толщиной не пропускали даже гудок трамвая с улицы. Но этот звук шел снаружи, прямо с лестничной клетки. Скрежет повторился, это моя входная дверь. Для кого-то это просто кусок дерева на петлях. Для меня полгода стертых пальцев. Я выкупила эту массивную створку из мореного дуба девятнадцатого века, когда сносили старый купеческий дом на соседней улице. Сама снимала пять слоев советской масляной краски, бережно втирая дорогущий итальянский воск «Borma». Я даже лату

— Где тебя носит?! — динамик новенького Nissan X-Trail хрипел так, что, казалось, пластик приборной панели сейчас треснет. — Света, ты время видела? Мои родители с дороги голодные сидят, а у тебя телефон заблокирован! Светлана сильнее сжала руль, пальцы в тонких кожаных перчатках онемели от холода. На перекрестке мокрый снег летел прямо в лобовое стекло, дворники с трудом справлялись. — Виталик, я же предупреждала, — ровно, ответила она. — Я забирала заказ из спецклиники для мамы. Ей завтра в больницу, без этих лекарств врач не примет. — Ой, нашла трагедию! — огрызнулся муж. — Твоя мать дома сидит, у неё просто суставы на погоду крутит, от этого еще никто не умирал. А моя мать: Лидия Семёновна и отец: Пётр Денисович шесть часов на автобусе тряслись! Короче, давай быстрее. Мама хочет жюльен с грибами, купи по дороге сливки и куриную грудку. А и форель! Слышишь? Мама рыбку просила. В трубке коротко пискнуло, Виталик сбросил вызов. Он всегда так делал, когда считал, что последнее слово д