Мария Роднева | Дневник невестки

— Да я их в мусоропровод спустила! И не смей на меня орать, неблагодарный! Денис замер посреди ванной. — Мама, ты хоть понимаешь, что ты сделала? — хрипло, давясь воздухом, выдавил он. — Ты лекарства её выбросила. Две пачки таргетных таблеток, они стоят почти триста тысяч рублей! — И отлично! — Антонина Петровна на том конце провода самодовольно хмыкнула, шурша каким-то целлофановым пакетом. — Спасла я твою Алинку от верной гибели. Посмотри на неё, кожа да кости, ходит как тень! Это не рак её убивает, а химия твоя импортная. Бесплатно же дали в диспансере, новые выпишете! Купи лучше ей чаги на рынке да ромашки завари... Денис сбросил вызов. Смартфон с треснувшим защитным стеклом глухо ударился о стиральную машину, едва не сбив флакон с жидким мылом. Рядом, прислонившись спиной к холодному кафелю, стояла Алина. Её тонкие пальцы судорожно вцепились в края старой махровой простыни, наброшенной на плечи, её мелко трясло. Каждая секунда без утренней таблетки сейчас казалась Алине шагом обра

Глаза разуй и смотри! — Маша сдернула синее байковое одеяльце с крошечной ступни новорожденного. Я отшатнулся, спина уперлась в холодную стену больничного коридора. — Видишь? Тоже скажешь, нагуляла? На левой ножке младенца два средних пальца были плотно сращены до середины первой фаланги. Точно так же, как у меня. Как у моего покойного отца и деда. Редкая генетическая черта нашей семьи. Мужское клеймо. Я смотрел на эту крошечную розовую ножку и не мог дышать. — Маша… — выдавил я. Горло мгновенно пересохло. — Уходи Паш, просто уйди. Она бережно укрыла ребенка, отвернулась к стене старой больничной палаты и натянула простыню до подбородка. Плечи под тонкой застиранной ночной рубашкой мелко дрожали. Я вышел на улицу. Натянув капюшон куртки, я сел за руль своего «Тигуана» и просто уставился на лобовое стекло, по которому медленно сползали грязные капли. Внутри пустота и один-единственный вопрос: как я мог быть таким идиотом? А ведь еще восемь месяцев назад я был абсолютно уверен в своей пр

Ключ не провернулся, просто уперся в замочную скважину, как в глухую стену. Я дернула тяжелую дверь. Ни миллиметра люфта. Изнутри, за глухим полотном нашей сталинки, раздался писклявый детский плач. — Эй! Кто там?! — я забарабанила кулаком по лакированному дереву. — Денис, открой! За дверью зашаркали. Послышался сухой, знакомый до печенок кашель. — И не ори, Марина, — донесся голос свекрови, Тамары Васильевны. — Маленького разбудишь, ночь на дворе, приличные люди спят. — Вы что там делаете? — Тяжелая сумка больно оттягивала плечо после ночного авиарейса из Екатеринбурга. — Откройте дверь! Это моя квартира! — Была твоя, стала общая, — отрезала свекровь через замочную скважину. — Законные жильцы тут теперь, ступай откуда пришла. Через сорок минут на площадке стояли двое патрульных. Усталые, в пропотевших бушлатах. Младший сержант лениво листал мой паспорт со штампом о регистрации. — Хозяйка, тут такое дело... — он вздохнул, поправляя кобуру. — Дверь ломать не будем. — В смысле? Я собстве

— Либо переписываешь половину кондитерской на Юлю, либо мы пустим тебя по миру! — Денис с размаху швырнул на стеклянную витрину сложенный вчетверо лист. Я инстинктивно прижала к груди кондитерский мешок, из которого только что выдавливала лимонный курд на пергамент. — Это договор займа на два миллиона, — Марина Эдуардовна выступила из-за спины сына, победно поправляя воротник. — Три года назад я дала тебе эти деньги наличными на открытие дела, подпись твоя? Твоя. Не отдашь долю, затаскаем по судам как мошенницу. Я посмотрела на бумагу, на плотном листе синела размашистая закорючка, мой автограф. Копия один в один, вплоть до характерного наклона последней буквы. В горле мгновенно пересохло. Воздуха в душном цеху кондитерской «Лимонный пирог» вдруг стало не хватать. — Денис, ты же знаешь, что твоя мать не дала мне ни копейки. Он отвел взгляд. — Мама помогала, Алла. Не надо теперь из неё дуру делать. Мужчина, с которым я делила постель четыре года, сейчас топил меня в грязи, спасая свою

— Ты мне зубы не заговаривай, папа! — Вера с силой швырнула на полированный дубовый стол старый, облезлый чемодан. Металлическая защелка со звоном лопнула. По лакированной поверхности веером разлетелись пожелтевшие конверты и серые квитанции. Анатолий Степанович даже не шелохнулся. Он медленно опустил очки на переносицу, уставившись на бумажный веер. — Верочка, ты опять за свое? Какая-то сумасшедшая наплела тебе чепухи, а ты и уши развесила. Угомонись! — Сумасшедшая? Эта твоя жена и моя мать. Которая пятнадцать лет шила робы на швейной фабрике в Рязани, пока ты тут паркет воском натирал! В горле пересохло, дыхание перехватило. — Она сама ушла, — сухо отрезал отец. — Променяла нас на своего коммерсанта. Я тебе сто раз говорил. Забудь! — Врёшь! — выплюнула Вера. — Ты всё это время врал! А ведь ещё три дня назад она искренне верила каждому его слову. Вера жила в новенькой двухкомнатной квартире в центре Воронежа, которую папа подарил ей на тридцатилетие. Работала ведущим юристом в горо

— Ты воровка, Алёна! На наши деньги квартиру эту купила, а теперь клиентов у Лидки воруешь?! — свекровь Вера Павловна с размаху хлопнула ладонью по новенькой пластиковой стойке. Моя клиентка, главбух хлебокомбината Ирина Сергеевна, испуганно вздрогнула на кушетке, едва не соскользнув с одноразовой простыни. По полу покатился флакон с массажным маслом из виноградной косточки, оставляя на свежем линолеуме жирный след. — Выйдите отсюда! У меня сеанс! — я попыталась укрыть плечи клиентки махровым полотенцем, но золовка Лида уже ломилась мимо ширмы. — в смысле выйдите? Ты клиентскую базу моего салона слила! Ключи от кабинета отдавай, тварь неблагодарная! Рядом мямлил мой муж Кирилл: — Ален... ну правда, давай объединим бизнес, так же честнее... А ведь началось всё три года назад, когда я, дипломированный косметолог-эстетист, сдуру согласилась работать в Лидкиной парикмахерской «Шарм» на окраине Саратова. Салон занимал обшарпанный полуподвал с вечным запахом сырости. — Мы же семья, Аленочк

— Уберите этого нагулянного ребёнка со свадьбы! — визжала свекровь, загораживая дорогу моей девятилетней дочери. Я замерла посреди украшенного зала, чувствуя, как длинный шлейф свадебного платья тянет назад. Пальцы до боли сжали букет из мелких белых роз. Стебли хрустнули, оставив на ладони липкий сок. Маргарита Петровна стояла перед маленькой Лилей, широко расставив ноги в туфлях на высоком каблуке. Девочка сжимала в руках плетеную корзинку с лепестками роз и растерянно смотрела на гостей. — Мама, отойди, — Илья попытался взять мать за локоть, но та резко вырвала руку. — Не позорь меня перед людьми! — кричала она, брызгая слюной. — Чужому выродку на моем празднике делать нечего! И копейки не дам на этот балаган! Друзьям жениха пришлось буквально под руки увести упирающуюся свекровь в сторону. Свадьбу мы в итоге оплатили сами, благо моя кондитерская студия «Карамель и Корица» на окраине Саратова приносила отличный доход. В свои двадцать пять я привыкла рассчитывать только на себя. Лил

— Вещи свои забирай и марш в такси! — я с силой вытолкнула тяжелый чемодан на мокрое от дождя крыльцо. Пластиковая ручка чемодана хрустнула, лужу полетели шерстяные носки и серый застиранный халат. — Мама, ты с ума сошла?! — Пашка подлетел к крыльцу, загораживая собой рыдающую тетку. — Отец бы в гробу перевернулся! Ты его родную сестру на мороз выгоняешь! В груди жгло так, словно я глотнула уксуса. Сердце колотилось в самые ребра. Но пальцы, сжимавшие косяк двери, не дрожали. — Твой отец этот дом для меня строил, а не для приживалок. Пошёл вон вместе с ней, если её слезы дороже матери! — отчеканила я. Дверь захлопнулась, я повернула ключ дважды. А ведь началось все три месяца назад, обычным вторником. Я только вернулась со смены на хлебозаводе. Ноги гудели, в сумке лежал батон по скидке и пачка чая. К калитки подъехало такси: старый «Логан» с помятым крылом. Из салона медленно выползала золовка Лена, прижимая к груди пухлую сумку-баул. — Машенька! Родная моя! — запричитала она, едва з

— Сними это живо. Кристина даже не вздрогнула, сидела на моём раскройном столе из дубового шпона, лениво покачивая ногой в сером носке. На полированную столешницу, прямо рядом с профессиональным оверлоком, была поставлена кружка, из неё пахло растворимым кофе «три в одном». Но страшнее было другое. На Кристине было надето свадебное платье Елены — заказ на триста тысяч рублей, над которым я плакала последние три недели, вручную пришивая итальянское кружево. — Ой, Янка, ну чего ты шипишь, как пробитое колесо? — золовка лениво дунула на пальцы. Она красила ногти ярко-розовым лаком Golden Rose. — Прикольное платье, только длинное чересчур. Я его снизу канцелярскими скрепками и строительным степлером подогнула, чтоб под ногами не путалось. Я сделала шаг вперед. В нос ударил густой, удушливый запах жареной грудинки и дешевого лака для волос «Прелесть». Моя чистейшая студия на первом этаже новостройки в Рязани. Гордость, на которую я пахала пять лет без отпусков, превратилась в привокзальны

— Вы что, совсем берега попутали?! Какая искра, Лидия Михайловна?! От бани один обгоревший остов остался! — я орала так, что сорвала голос. Пальцы, сжимавшие руль старенькой «Киа», до сих пор мелко дрожали. Приехала на дачу в среду после работы — хотела полить свои сортовые гортензии «Самарская Лидия», которые три года бережно выхаживала. А вместо цветущего рая застала пепелище, вонь гари и толпу полупьяных незнакомцев. Из распахнутых дверей гостевого домика орала попса, а на углях мангала дотлевал забытый кусок обгоревшего мяса. — Ой, Леночка, ну не ори ты так, а? И без тебя голова трещит, — золовка Танечка лениво поправила сползающие на нос солнцезащитные очки и пригубила прямо из горлышка мутное пиво. — Подумаешь, баня. Коля просто угли в мангале раздувал, ветер дунул, искра отлетела. Делов-то, мы же семья, че ты как чужая? — Какая искра?! — я шагнула к ней, наступая прямо на раздавленный в траве пластиковый стаканчик. — У меня шланг автополива расплавился, газон превратился в черну