Перекрестки судьбы

После того как я сама взяла его за руку, мы оба сделали вид, что ничего не случилось. День прошёл в молчании. Но к вечеру Алекс сказал: «Я хочу приготовить ужин. Для тебя. Просто чтобы сказать спасибо». Я удивилась, но согласилась. Он сжёг мясо, разбил тарелку и порезал палец. А я стояла рядом и смотрела на его руки. И понимала, что пропадаю. Утро после прикосновения было странным. Мы оба делали вид, что ничего не произошло. Я сварила кашу, он съел. Я убрала со стола, он ушёл в гараж. Рич сидел между нами и переводил взгляд с одного на другого, будто спрашивал: «Вы что, поссорились?». — Нет, — ответила я собаке. — Мы просто… думаем. Рич вздохнул и лёг. День тянулся медленно. Я перестирала всё, что можно было перестирать. Перегладила. Переставила книги на полках в алфавитном порядке. Алекс не выходил из гаража. Иногда я слышала, как он стучит молотком. Размеренно, глухо. Будто забивает гвозди в пустоту. Воспоминание: Виталий в гараже. Он всегда туда уходил, когда мы ссорились. Стучал, п

К концу первой недели я вымыла всё, что можно было вымыть. Отскребла плиту, отчистила раковину, разобрала шкафы. Алекс смотрел на меня со стороны — иногда с благодарностью, иногда с раздражением. Я думала, что он злится на меня за вторжение. А потом поняла: он злится на себя. Потому что я делаю то, что должна была делать его жена. И он не знает, как за это благодарить. Третий день в доме Алекса начался с того, что я проснулась от грохота. Что-то упало на кухне. Я вскочила с дивана, накинула халат. Рич уже бежал впереди, радостно лая. На кухне Алекс стоял на коленях и собирал рассыпанную крупу. — Я хотел сварить кашу, — сказал он, не поднимая головы. — Ты? — я не скрыла удивления. — Ты вчера сказала, что я должен есть. Я и решил… — он запнулся. — Не получилось. Я посмотрела на разбитую тарелку, на крупу, которая смешалась с осколками, на его руки — крупные, неуклюжие, которые дрожали. — Алекс, сядь, — сказала я. — Я сама. — Не надо, — он поднял голову. В его глазах — не злость. Стыд. —

Это случилось в четверг вечером. Я мыла посуду, он зашёл на кухню за кружкой. Просто взял кружку. И его пальцы коснулись моих. Случайно. На секунду. Но эта секунда длилась вечность. Я отдёрнула руку. Он ушёл в спальню. Мы не сказали друг другу ни слова. Но в ту ночь никто из нас не спал. Четвертый день в доме Алекса я встретила с чувством, что стены сжимаются. Мы выработали ритуал. Утром я готовила завтрак. Алекс ел молча, потом уходил в гараж или в мастерскую. Днём я убирала, стирала, гладила, разбирала шкафы. К вечеру он возвращался, мы ужинали, смотрели телевизор в тишине. Ни одного лишнего слова. Ни одного лишнего взгляда. Я убеждала себя, что так и должно быть. «Ты здесь, чтобы помочь, — повторяла я. — Не для того, чтобы с ним разговаривать. Не для того, чтобы на него смотреть». Но я смотрела. Я замечала, как он двигается. Как берёт кружку — крупными, неуклюжими пальцами. Как хмурится, когда что-то идёт не так. Как гладит Рича — медленно, задумчиво, будто собака — единственное жив

Я думала, что самое страшное — это похороны. Но оказалось, что страшнее — обещание, которое я дала умирающей подруге. «Присмотри за Алексом», — попросила она. Я тогда не знала, что «присмотреть» значит въехать в его дом, смотреть, как он разваливается, и каждую ночь слышать его шаги за стеной. Первую ночь в доме Алекса я не спала. Лежала на диване в гостиной, укрывшись старым пледом, который пах псиной и табаком. Рич устроился в ногах — тяжёлый, тёплый, с большими влажными глазами. Он не сводил с меня взгляда, будто спрашивал: «Ты надолго? Или тоже уйдёшь?». — Я здесь, — шепнула я, погладив его по голове. — На две недели. Рич вздохнул и положил голову на лапы. За стеной — в спальне — иногда скрипела кровать. Алекс не спал. Или спал плохо. Или лежал и смотрел в потолок, как я. Воспоминание: Ольга в больнице, за две недели до смерти. Я сижу у её кровати, она берёт меня за руку. «Крис, я хочу тебя кое о чём попросить». — «О чём угодно». — «Присмотри за Алексом. Он без меня… как ребёнок. Н

Полгода мы жили вместе. Я знала, что он встаёт в шесть утра, что пьёт кофе без сахара, что спит на левом боку. А он знал, что я боюсь темноты, что люблю «Коровку» и что мои руки всегда холодные. Мы знали друг о друге почти всё. Кроме одного — когда он сделает предложение. Я думала, это будет в ресторане. Или на мосту. Не думала, что на кухне, в футболке и с кружкой кофе. Но так даже

Я думала, что на похоронах лучшей подруги буду плакать только о ней. Но я смотрела на её мужа — и ненавидела его за то, что его глаза сухи. За то, что он стоит как каменное изваяние. За то, что не разрыдался, как я. А потом я узнала, что через месяц сама буду вытирать его слёзы. И это будут самые страшные и самые нужные слёзы в моей жизни. Кладбище встретило нас холодным октябрьским ветром. Я стояла у свежей могилы и смотрела на гроб, который опускали в землю. Ольга. Моя подруга. Моя сестра. Человек, который знал меня лучше, чем я сама. — Кристина, — кто-то тронул меня за локоть. — Держись. Я кивнула, не оборачиваясь. Держаться. Легко сказать. Воспоминание: мы с Ольгой сидим на кухне, пьём вино, она смеётся. «Крис, ты такая правильная. Вся в линейку. А я дура. Но мы же с тобой навсегда?». «Навсегда», — обещаю я. Через год ей поставят диагноз. Через три года её не станет. Я подняла глаза и впервые за весь день посмотрела на Алекса. Он стоял в двух метрах от меня. Чёрный костюм, который

Я стояла посреди своей комнаты в общежитии. Пустые стены, открытый чемодан, на полу — одна-единственная вещь, которую я забыла упаковать. Старая фотография. Его фотография. Я подняла её. Сунула в карман. В дверь постучали. Вошёл Максим. Сказал: «Ну что, готова?» Я сказала: «Да». Но на самом деле я не была готова. Я боялась, что это сон. Что я проснусь и снова буду одна. Общежитие встретило меня

Фестиваль закончился. Позади — оценки, презентации, слёзы Маши, её красное пальто, которое исчезло за поворотом. Впереди — дорога. Четыре часа. Только мы, дождь за окном и его рука на моей. Он не отпускал. Даже когда я заснула. Даже когда я проснулась. Я не спрашивала почему. Боялась, что если спрошу — он уберёт. Мы выехали в полдень. Дождь кончился. Небо было серым — плотным, как бетон, без единой щели. Но нам было тепло. Игнат вёл машину. Смотрел на дорогу. Иногда поглядывал на меня. Я сидела на пассажирском сиденье, сжимала в руке ремень безопасности. Не считала столбы. Не считала деревья. Смотрела на него. — Ты сегодня молчишь, — сказал он. — Ты тоже. — Я всегда молчу. — Раньше — да. А в последние дни — нет. Ты говорил. Много. — Исправляюсь? — Не надо исправляться. Мне нравится, когда ты говоришь. Он усмехнулся. Повернул голову. Посмотрел на меня. — Надя, — сказал он. — М-м-м. — А ты не боишься возвращаться? — Чего? — Университета. Общежития. Того, что всё будет по-старому. — Не бу

Мы стояли в холле отеля. Он — с телефоном Маши в руке. Она — бледная, растерянная, впервые за три года не знающая, что сказать. Я смотрела на них. На неё — без злости. На него — с гордостью. Он удалял наши фотографии по одной. И не смотрел на неё. Даже когда она заплакала. Утром последнего дня фестиваля я проснулась от того, что Игната не было рядом. Пустая кровать. Остывшая простыня. На тумбочке — записка. Его почерк — крупный, нервный: «Я скоро. Не уходи». Я не ушла. Сидела на кровати, сжимала кружку с остывшим кофе и смотрела в окно. Дождь кончился. Солнце пробивалось сквозь тучи — робко, неуверенно, как будто боялось. Дверь открылась через полчаса. Игнат вошёл. Не один — с Геннадием. — Что случилось? — спросила я. — Маша, — ответил Геннадий. — Что с ней? — Она не удалила фото. — Игнат бросил ключи на тумбочку. — Солгала. Сказала, что стёрла. А на самом деле разослала нескольким людям. Я замерла. — Кому? — Пока не знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Геннадий увидел в общем чате. Кто-

Я сидела в номере и ждала. Игнат ушёл к Маше уже час назад. Не звонил. Не писал. А потом в дверь постучали. Я открыла — на пороге стоял Геннадий. Без улыбки. Серьёзный. И сказал: «Нам нужно поговорить. О нём. О том, почему он боится любить. О том, что ты должна знать, если решила остаться». Я прождала час. Сорок минут. Сто двадцать心跳. Я считала. Телефон молчал. Игнат не звонил. Не писал. Я сама