Мы из Сибири

Максим вышел на эту реку в тот короткий период, когда внизу уже пахнет весной, а в горах всё ещё держится зима, и именно это сочетание делает такие маршруты опасными, потому что вода становится сильной от талых снегов, а сами склоны остаются нестабильными, готовыми сорваться в любой момент, и с первых километров он чувствовал, что здесь нужно смотреть не только вперёд, но и вверх Река шла в узком ущелье, зажатая между скалами, и течение было быстрым, но читаемым, с привычными порогами и струями, которые он умел проходить, но внимание всё время уходило к склонам, где висели тяжёлые снежные карнизы, местами подтаявшие, местами треснувшие, и в этих трещинах уже чувствовалась напряжённость, как перед срывом Первый день прошёл без происшествий, если не считать постоянного внутреннего напряжения, потому что каждый звук, отражённый от скал, казался подозрительным, и даже обычный камень, сорвавшийся сверху, заставлял автоматически искать взглядом, что происходит выше На второй день он впервые

Середина зимы в северной тайге всегда приходит вместе с глубокими снегами и тяжёлым морозом. Сначала снег ложится тонким слоем между корней старых елей, потом метели заносят лесные дороги, а буреломы превращаются в белые завалы, под которыми продолжается скрытая жизнь тайги. Именно в такие дни мелкий хищник чувствует себя настоящим хозяином зимнего леса. Пётр заметил следы горностая случайно. Возвращался на лыжах с дальнего обхода капканов и остановился возле старого елового завала у ручья. Под огромными поваленными елями снег был весь исписан мелкими прыжками. Следы тянулись между стволами, исчезали под снегом и снова появлялись возле старых корней. Пётр сразу понял — горностай. Мелкий. Ловкий. Очень осторожный зверёк. Он присел возле следов и внимательно осмотрел снег. Горностай проходил недавно. После ночной пороши отпечатки оставались чёткими и свежими. Маленький хищник двигался быстро, длинными скачками, иногда резко менял направление, потом исчезал под буреломом. — Давно здесь жи

Андрей не помнил уже, когда в последний раз просыпался от будильника — здесь, на краю болота, его будил только холод, который к утру пробирался в избушку даже через хорошо проконопаченные щели, да редкое потрескивание остывших углей в печи, и первое, что он делал, ещё не успев толком открыть глаза — тянулся к куртке, набрасывал её на плечи и выходил наружу, потому что самое важное в его жизни происходило не внутри, а прямо у порога, на утоптанном снегу, где за ночь оставляли свои подписи те, с кем он делил эту землю; он стоял молча, вдыхая сырой запах болота, и смотрел вниз, словно читал газету: вот лёгкий росчерк зайца — торопился, петлял, уходил к кочкам; вот аккуратная, почти невесомая цепочка лисы — шла уверенно, без суеты, значит, не голодная; а вот тяжёлые, раздвинутые следы — кабан проходил, причём не один, и это уже повод задуматься, потому что стая здесь — не редкость, и встреча с ними в камыше может закончиться плохо; Андрей не торопился, он учился у этого места не первый год

В начале сентября, когда ночи в тайге уже становились холодными, Сергей вернулся к зимовью позже обычного. Лодка тяжело скользнула к берегу, мотор заглох, и он ещё некоторое время сидел на корме, всматриваясь в серую воду. В посёлке ему удалось купить муку, крупы, масло, соль и несколько необходимых хозяйственных мелочей, но часть покупок пришлось оставить в небольшом урочище выше по реке. Его жена Марина встретила мужа на берегу. Она сразу заметила, что он выглядит уставшим. — Долго ехал? — Дольше, чем рассчитывал. — Что случилось? — На старом моторе опять появилась проблема. Пока разобрался, полдня ушло. Марина помогла перенести вещи в дом. После ужина Сергей достал карту и разложил её на столе. — Завтра мне придётся идти в другую сторону. — По делам? — Да. Нужно проверить один участок и встретиться с человеком, который должен передать мне детали для снастей. Марина посмотрела на карту. — А продукты? — Вот именно. Он показал пальцем на небольшой участок реки. — В соседнем урочище ост

Февральская тайга ночью кажется особенно глухой. Мороз давит так, что брёвна в старых зимовьях потрескивают до самого рассвета. Снег лежит высокими сугробами, ельник стоит чёрной стеной, а ветер временами поднимает такую позёмку, что лес полностью исчезает в белой мгле. Промысловик Михаил Ермаков зимовал на дальнем участке уже почти месяц. Старое зимовьё стояло возле узкой таёжной речки среди густого ельника. До ближайшей лесной дороги было больше сорока километров. Михаил давно привык к одиночеству. Днём он проверял капканы, рубил дрова и ходил по старым охотничьим тропам, а вечерами сидел возле железной печки, сушил рукавицы и слушал, как ветер шумит в кронах елей. В тот день мороз был особенно тяжёлым. К вечеру небо окончательно затянуло серыми тучами. Поднялась метель. Снег быстро понесло между деревьями. Михаил успел вернуться до темноты и сразу сильнее растопил печь. В зимовье было тепло. На гвоздях возле печки сушились валенки и мокрая телогрейка, на столе стоял закопчённый чайн

Когда Виктор Петрович устроился сторожем на небольшую строительную базу, его сразу предупредили, что ночные смены здесь бывают скучными. — Самое страшное у нас — мыши, — сказал начальник базы, протягивая ему ключи. — Ну и иногда лисы возле мусорных контейнеров шастают. Виктор Петрович усмехнулся. Он проработал водителем почти тридцать лет, потом вышел на пенсию, но сидеть дома не хотел. Работа сторожа его устраивала: сутки через трое, спокойное место, небольшой вагончик с печкой, чайником и старым телевизором. База находилась на окраине посёлка. С одной стороны проходила железнодорожная ветка, по которой несколько раз в сутки медленно двигались грузовые составы. С другой начиналось поле. За полем темнел лес. На самой территории стояли четыре длинных металлических склада, навес с досками, контейнеры, штабеля кирпича и несколько строительных вагончиков. Ворота закрывались на цепь. Вечером рабочие уезжали, и после семи часов база практически пустовала. Виктор Петрович быстро привык к ночн

Он закрыл за собой тяжёлую дверь избы, стряхнул с валенок налипший снег и первым делом подошёл к печи, потому что в такие дни всё начинается с огня, и пока он закладывал поленья и раздувал пламя, в избе постепенно становилось теплее, воздух наполнялся сухим запахом горящего дерева, и это тепло сразу давало ощущение, что впереди будет не просто ужин, а настоящий вечер, с едой, которая готовится не наспех, а с чувством, и когда огонь в печи стал ровным, уверенным, он достал тяжёлый чугунок, поставил его на край, где жар мягкий, но глубокий, и добавил в него кусок сала, который начал медленно таять, отдавая жир, и как только он растопился, в чугунок отправились крупные куски дикого мяса, нарезанные не мелко, а так, чтобы внутри осталась сочность, и мясо сразу зашипело, покрываясь тёмной коркой, и этот звук был таким, который невозможно спутать ни с чем, он означал, что всё идёт правильно, затем он добавил много лука, нарезанного полукольцами, и дал ему томиться вместе с мясом, пока он не

Зимний день был светлый, но обманчивый, ветер шёл порывами, то стихал, то резко менял направление, и именно в такую погоду Пётр вышел к кромке поля, где начинался редкий лес, там, где чаще всего держится лиса, потому что здесь ей удобно — открытое пространство даёт обзор, а лес даёт укрытие След он нашёл у самой границы — лёгкий, аккуратный, почти невесомый, лиса шла не торопясь, проверяя всё вокруг, иногда останавливалась, поворачивалась, и это сразу говорило — зверь настороженный, опытный, и в такой ситуации ошибка будет стоить всей охоты Пётр присел, посмотрел на снег, на отпечатки, потом поднял голову и почувствовал ветер — слабый, но нестабильный, и в этот момент стало ясно, что главное здесь не шаг, а запах Он не пошёл сразу по следу, а начал обходить, держась так, чтобы ветер был в лицо или хотя бы сбоку, потому что если запах уйдёт вперёд — всё закончится, и такие звери не дают второго шанса След вёл вдоль кромки, потом уходил в поле, потом снова возвращался в лес, и это была к

Поздняя осень пришла на северную реку внезапно. Ещё несколько дней назад по берегам стояла сырая тишина, над водой висел холодный туман, а по ночам моросил мелкий дождь. Но теперь всё изменилось. Первый настоящий мороз сковал тихие заводи тонким стеклянным льдом, трава побелела от инея, а над чёрной водой всё чаще тянулся ледяной пар. Старая выдра осторожно выбралась из норы под корнями старой ольхи. Её тёмная густая шерсть была покрыта каплями воды, длинные усы дрогнули от холодного ветра, а внимательные глаза сразу осмотрели берег. Она прожила на этой реке много лет и хорошо знала — первые морозы всегда становятся тяжёлым временем для речных зверей. Рыба начинает уходить глубже. Мелкие протоки замерзают. А охотиться становится намного труднее. Выдра медленно скользнула в воду. Холод сразу сомкнулся вокруг её тела, но густой мех надёжно удерживал тепло. Под водой зверь двигался быстро и почти бесшумно. Только длинный хвост плавно извивался среди тёмных струй течения. Река уже менялась

Ноябрь на северной реке всегда приходил тихо и тяжело. По ночам берега белели от инея, трава возле воды хрустела под сапогами, а сама река становилась тёмной и холодной. В тот год морозы ударили рано. По утрам вдоль камышей уже тянулись тонкие закраины льда, течение несло редкие жёлтые листья, а ветер с сопок становился всё холоднее. Вместе с похолоданием началась и настоящая налимья пора. Но клёв оставался странным. Рыбаки вечерами сидели возле зимовальных ям, ставили донки у коряг и глубоких свалов, но поклёвки были редкими. — Рано ещё налим шевелится. — Вода слишком чистая. — До настоящего мороза толку не будет. Только старый Матвей Андреич не спешил соглашаться. Он прожил возле этой реки почти всю жизнь и давно заметил: поздней осенью крупный налим часто держится не в ямах, а возле подводных холодных ключей. Особенно у длинных каменистых кос. На рассвете к нему подошёл молодой сосед Витька. — На глубокую яму идём? Матвей покачал головой. — Сегодня у косы искать будем. — Там же мель