ProДеньги

Теплицы поставили в апреле, за один день. Три штуки, поликарбонат, каркас, капельный полив, автоматическое проветривание. Заплатили дети — двое, сложились. В июне мать позвонила и сказала между прочим: «Я теплицы отдала. Одну Нюре, одну Петровым, одну в школу». Дочь переспросила три раза, думая, что ослышалась. Тамаре Афанасьевне 71 год, живет в Волгодонске, тридцать четыре года отработала лаборантом на станции. Муж умер в двадцать первом. Дети: дочь Марина, 45, живет в Ростове, сын Валерий, 42, в Волгодонске. Историю рассказала мне Марина — мы знакомы через общих друзей. Она в этой истории повела себя, по ее словам, «отвратительно», и попросила это не смягчать. Причина была одна и, казалось им, очевидная. После смерти отца мать сдала. Не заболела — потухла. Перестала готовить на себя, перестала выходить, сидела перед телевизором. Дети испугались. И решили: надо занять. Марина говорит: «Мы прочитали где-то, что пожилым нужно дело. И подумали: мама всю жизнь возилась с рассадой на подок

Корову увезли в среду утром. Павел Тихонович вывел ее со двора сам, передал повод покупателю, постоял, пока грузили, и ушел в дом, не дожидаясь, когда машина отъедет. Вечером в семейном чате было сорок сообщений. Смысл всех сорока сводился к одному: как это — без Зорьки. Павлу Тихоновичу 74 года, живет в Слободском, сорок один год отработал ветеринарным фельдшером в районе. Пенсия — 26 700. Жена умерла в две тысячи двадцать первом. Двое детей, шестеро внуков, все живут в городе — кто в Кирове, кто дальше. Историю знаю от внука Стаса, ему двадцать восемь, он приезжает к деду чаще остальных. Рассказываю с разрешения деда, к которому специально съездил в июне. Со стороны это звучит как деревенский быт. На деле это график, от которого не отойти ни на день. Дойка в пять утра и в шесть вечера. Каждый день. Двадцать лет. Летом — выпас и сенокос. Павел Тихонович косил сам до семидесяти одного года, потом стал покупать сено, и это отдельные деньги: около сорока тысяч за зиму. Зимой — вода. Ведр

Книжка лежала в кармане рабочей куртки, висевшей в сарае. Обычная, в клеенчатой обложке, из тех, что раздавали на предприятиях. Первые страницы — телефоны и адреса. Потом, начиная с середины, шли столбики. Фамилия. Дата. Сумма. Иногда приписка: «до пенсии», «на операцию Люде», «за дрова». Артем считал полчаса. Сорок одна фамилия, самая ранняя запись — двухтысячный год, самая поздняя — прошлогодняя. Общая сумма — восемьсот девяносто тысяч. Ни одной отметки о возврате. Деду, Семену Игнатьевичу, было 81. Всю жизнь прожил в Уссурийске, сорок лет отработал в локомотивном депо. Умер в апреле. Внуку Артему 31 год, работает в автосервисе. Историю рассказал мне он сам — я обслуживаю у них машину. Показывал книжку, листал. Артем разобрался не сразу. Часть фамилий он узнал — соседи по улице, мужики из депо, дальняя родня. Часть не узнал вообще. Пришлось спрашивать у бабушки. Выяснилось, что среди них есть, например, женщина, которая двадцать лет назад работала в том же депо табельщицей и у которо

Дочь заметила не сразу. Заметила в марте: раньше по воскресеньям мать полтора часа висела на телефоне с теткой, а тут третье воскресенье подряд тишина. Спросила осторожно: «Мам, вы что, поругались?» Мать ответила: «Нет. Просто я перестала». Фаине Мухаметовне 69 лет, живет в Нижнекамске, двадцать восемь лет отработала лаборантом на нефтехимическом комбинате, потом еще девять — вахтером в общежитии. Сестре Рашиде 74, живет в Альметьевске. Дочь Гульнара, 44. Историю рассказала мне Гульнара — она коллега моей жены. Она эту историю не одобряет до сих пор, и я обещал это написать. Не фигура речи. Сестры выросли в одной комнате, разница пять лет. Рашида нянчила Фаину, потом Фаина нянчила ее детей. Они дважды жили вместе взрослыми: в семьдесят девятом, когда у Рашиды не было жилья, и в девяносто восьмом, когда Фаина осталась без работы. Созванивались с двухтысячных каждое воскресенье. По полтора-два часа, без пропусков. Гульнара говорит, что не помнит воскресенья без этого звонка. Виделись три

Он искал этот дом три года. Не сам дом — его продали в две тысячи пятом, и с тех пор он дважды сменил хозяев. Искал возможность. В феврале хозяева согласились. Сделка прошла в марте, и в апреле сын приехал к отцу с ключами и одной фразой: «Пап, я его вернул». Отец взял ключи, повертел в руках и положил на стол. Сказал: «Спасибо, сынок. Я туда не поеду». Ивану Артемовичу 78 лет, живет в Батайске в однокомнатной квартире. Сорок два года отработал в путевой бригаде на железной дороге. Жена умерла в двадцатом. Сыну Роману 52, он занимается грузоперевозками. Историю рассказал мне Роман — мы знакомы через его водителя. Он говорит о ней тяжело и до сих пор не уверен, что понял отца до конца. Дом в станице, в тридцати километрах от Батайска. Саманный, обложенный кирпичом, четыре комнаты, летняя кухня, погреб, двадцать соток. Отец с матерью прожили в нем двадцать восемь лет. Роман там вырос. Продали в две тысячи пятом. Причина простая и невеселая: у матери начались проблемы с сердцем, до районн

Невестка позвонила в феврале, в хорошем настроении, и начала издалека: «Тамара Егоровна, у нас новость. К осени будет четвертый». Тамара Егоровна поздравила искренне, расспросила про сроки и самочувствие. А когда невестка перешла к главному — «мы, конечно, на вас рассчитываем, как всегда», — сказала: «Лена, нет. В этот раз ищите няню». В трубке была тишина секунд десять. Тамаре Егоровне 66 лет, живет в Клину, двадцать девять лет отработала закройщицей в ателье. Невестке Елене 38, сыну Дмитрию 41. У них трое детей — двенадцать, восемь и четыре, и ожидается четвертый. Историю рассказала мне Елена — мы работаем в одном здании. Первые полгода она была уверена, что свекровь мстит. Сейчас говорит иначе, и просила это отметить. Не «посидела иногда». Разберу по годам, потому что иначе не будет понятно, о каком масштабе речь. Первый внук, Кирилл. Елена вышла из декрета, когда ему был год и два. Ясли не дали, очередь. Тамара Егоровна взяла его на себя полностью: с восьми утра до семи вечера, пят

Пол на веранде он вскрывал, чтобы поменять сгнившие лаги. Между вторым и третьим брусом, в углу, стояла жестяная коробка из-под чая — та самая, круглая, с индийским слоном. Внутри лежали письма. Двадцать два конверта, все подписаны одним почерком, все с адресом, все с марками. Ни одно не было отправлено. Адрес на всех был один и тот же: Глазов, улица Кирова, дом такой-то — квартира, в которой сын жил с матерью после развода родителей. Владимиру 51 год, он инженер-наладчик. Его отцу, Геннадию Степановичу, было бы сейчас 79. Отец умер в феврале, дачу разбирали в июне. Историю рассказал мне сам Владимир — мы знакомы по работе. Разговор занял три часа, и он несколько раз останавливался. Родители развелись в восемьдесят девятом, Владимиру было пятнадцать. Развод был плохой. Отец пил, мать выставила, и Владимир был целиком на ее стороне — по его словам, «как и положено пацану, который видел, что было». Отец уехал в деревню под Глазовом, к своей матери. Работал в лесхозе. Виделись они после р

Фотографию он прислал в семейный чат в половине первого ночи. Небо над сопкой, зеленые полосы, внизу край его шапки и половина лица. Подпись была из двух слов: «Ну вот». Дочь ответила через минуту: «Пап, ты где???» Аркадию Ивановичу 73 года, живет в Магадане, тридцать четыре года отработал водителем на автобазе. Жена умерла в двадцать первом. Дети: дочь Светлана, 49, живет в Хабаровске, сын Егор, 45, в Магадане же. Историю рассказал мне Егор — мы знакомы через общего товарища. Он в этой истории повел себя, по его собственной оценке, «как дурак», и просил это оставить. Тут надо объяснить, иначе непонятно, почему семья встала на дыбы. У Аркадия Ивановича с девяносто девятого года лежала отдельная сумма. В семье она называлась «на черный день», но все понимали, о чем речь. Он сам об этом говорил прямо и не стеснялся: «Чтоб детям не собирать». Сумма была не гигантская — четыреста двадцать тысяч. Копил он ее долго и трогать не позволял ни при каких обстоятельствах: ни когда у Егора горела и

Ключи он привез в марте, вместе с документами. Квартира была не сюрпризом — он предупредил заранее, за полгода, и родители не возражали. Они приехали, посмотрели, похвалили ремонт, попили чаю и уехали обратно в поселок. В апреле сын узнал, что квартира сдана. Молодой семье, на год, за тридцать четыре тысячи. Он позвонил и спросил только одно: «Мам, вы что, издеваетесь?» Матери, Галине Никифоровне, 73 года, отцу, Борису Ильичу, 76. Живут в поселке под Наро-Фоминском. Она тридцать лет проработала в поселковой школе поваром, он — механизатором, потом сторожем на пилораме. Сыну Андрею 47, он живет в Наро-Фоминске, у него свое дело. Историю рассказал мне Андрей — мы знакомы много лет. Он рассказывал ее дважды: первый раз в апреле, злой, второй раз осенью. Второй интереснее. Причины серьезные, и я их перечислю. Дом в поселке — деревянный, шестьдесят второго года. Печь. Вода из колонки во дворе. Туалет на улице. У отца стенокардия, у матери артроз коленей. Зимой она ходит за водой сама, потом

Дочь узнала в апреле, когда позвонила уточнить даты. Она всегда звонила в апреле — уточнить, когда удобнее приехать, в июне или в начале июля. Мать ответила: «Оль, в этом году не получится. Я квартиру сдала до сентября». Ольга решила, что ослышалась. Нине Артемовне 68 лет, живет в Ейске, тридцать один год отработала почтальоном. Дочь Ольга, 43, живет в Воронеже с мужем и тремя детьми — четырнадцать, одиннадцать и шесть. Историю рассказала мне Ольга — она двоюродная сестра моего соседа. Рассказываю с разрешения обеих, и сразу скажу: обиделась она сильно, а через два месяца сама попросила эту историю рассказать. Пятнадцать лет подряд, с того года как родился старший. В июне семья Ольги приезжала к матери в Ейск и жила два месяца. Двухкомнатная квартира в пяти минутах от моря — по нынешним ценам такое жилье в сезон стоит серьезных денег. Приезжали пятеро. Ольга с мужем и трое детей. Иногда еще подруга Ольги с дочкой на пару недель. Нина Артемовна в это время жила на веранде. Веранда засте