ВОКРУГ ЛЮБВИ

— Знаешь, что самое смешное? — я смотрела на свою подругу. — Я до сих пор не понимаю, как вообще могла всерьёз думать, что мы поженимся. — Ну, ты же его любила, — мягко сказала Катя, пододвигая ко мне тарелку с печеньем. — А когда любишь, не видишь ни тревожных звоночков, ни красных флагов. — Да я их и не слышала, — усмехнулась я. — Звоночки у меня в голове играли марш Мендельсона, а не сигнал тревоги. Но вот знакомство с его мамой… Это был такой оглушительный набат, что я сразу протрезвела. Всё началось с того, что Саша, мой тогда ещё жених, в понедельник подошёл ко мне с видом человека, который решился на подвиг. — Я всё решил, — сказал он, глядя куда-то поверх моей головы. — В эти выходные мы едем к маме. Знакомиться. Я замерла с ложкой в руке. Мы жили вместе уже два года, и разговоры о свадьбе витали где-то рядом, но предложения так и не прозвучало. Зато теперь вот — знакомство с мамой. — К маме? — переспросила я. — Ну… хорошо. А какой формат? Просто посидим, попьём чаю? — Да ничег

Следующим утром Надежда в отличном настроении в сопровождении мужа отправилась в отделение полиции. Еще бы, ведь не каждый день забираешь своего сына из полиции. — Надюша, будешь так улыбаться — горло заболит, — пошутил Сергей. — Пусть, — махнула рукой Надежда. — Сейчас это совсем не важно. Главное, что все неприятности позади. — Согласен, — кивнул головой мужчина. Супруги шли вместе, рука об руку. Надежда в очередной раз была рада, что в свое время всё произошло именно так, как произошло. — Слушай, а там не Екатерина Евгеньевна? — Сергей махнул в сторону дороги, по середине которой бежала женщина. Она была без шапки, в расстегнутом пуховике и в домашних тапочках. Распущенные седые длинные волосы Екатерины Евгеньевны развивались на ветру. — Она... — Надежда нахмурилась. — Ее надо остановить, — женщина быстрым шагом направилась в сторону дороги. Надежда молилась, чтобы в этот момент не было машин на дороге, потому что она в два счета собьет Екатерину Евгеньевну. Сергей не раздумывая пос

— Мам, я больше так не могу, — я стояла посреди кухни, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Мой голос мой не дрожал — он был ровным, слишком ровным, как бывает, когда человек уже прошёл через все слёзы и крики и остался только холодный, выстуженный гнев. — Либо мы лишаем её родительских прав, либо я ухожу. Третьего не дано. Мама сидела за столом, перед ней — остывший чай, к которому она не притронулась. Папа молчал в углу, опустив глаза. А где-то в соседней комнате тихо играл Лёшка — мой племянник, которого я растила с четырёх месяцев и который звал меня мамой. — Ты не можешь так говорить, — прошептала мама. — Она же родная кровь. Она мать Лёши. — Мать? — я повернулась к ней. — Мать — это та, которая кормит, укладывает, утешает ночью, когда страшно. Мать — это та, которая не пропадает на три года и не ворует мамины украшения перед уходом. Мать — это я, мам. Будь честной. Хотя бы раз. Папа поднял руку — жест усталого человека, который не хочет слышать крика. — Доченька, дава

— Валюша, мы тут подумали — можно на выходные к вам? Баньку бы затопили, шашлычки… — голос сватьи в трубке звучал так буднично, будто она заказывала столик в ресторане. Я стояла у окна, смотрела на свой сад, на грядки с укропом, на беседку, которую муж когда-то строил своими руками, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое — не злость даже, а усталость. Усталость от того, что мой дом перестал быть моим. — Зина, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно, — на этих выходных не получится. Дела у меня. — А на следующих? — Тоже дела. — Ну когда тогда? — в её голосе проступило нетерпение, будто я была рестораном, который внезапно закрылся на переучёт. — Я пока не знаю, Зина. Извини. Я положила трубку и села на стул. Руки дрожали. Давление снова поползло вверх — я чувствовала это по височной пульсации, которая стала за последние недели привычной, как утренний кофе. Всё началось полгода назад. После смерти мужа прошло уже восемь лет, и я привыкла жить одна в большом доме, к

Надежда подошла к племяннику и села перед ним на колени. — Семочка, все закончилось, — произнесла женщина, аккуратно проведя по лицу молодого человека. — Да, — Семен улыбнулся уголками губ. — А здорово вы их разозлили. Особенно, тетю Нину. Вы видели, как ее переклинило? — Я специально это говорила, чтобы отвлечь их внимание, — призналась Надежда. — Я видела, что за стеллажами находились сотрудники спецназа. — Да уж, ну и семья у меня, — сказал молодой человек. В следующую секунду к ним подошли врачи скорой помощи, и Надежда тут же встала, чтобы не мешать людям работать. Тем более, что Семен нуждался в медицинской помощи. Женщина осмотрелась по сторонам, и неожиданно встретилась взглядом с Ниной, которая стояла в окружении полицейских. На руки средней сестры были надеты наручники. — Что смотришь? — спросила Нина. — Просто, — пожала плечами Надежда. — Знаешь, никогда не думала, что ты скатишься до такого. — Да какого? — тут же уточнила средняя сестра. — До тюрьмы, — пояснила младшая сест

— И что, нам теперь сидеть в этой дыре, пока твои старики не помрут? — голос мужа прозвучал жёстко, без фильтра, без паузы, без той заминки, которая обычно предшествует словам, которые потом не забрать. Я стояла у окна, смотрела на наш двор — маленький, утопающий в яблонях, с покосившимся забором, который папа всё никак не мог починить, потому что руки уже не слушались. За забором — улица, за улицей — поле, за полем — лес, за лесом — ничего. Наше богом забытое захолустье, из которого муж хотел сбежать с первого дня. — Не называй их так, — тихо сказала я, не оборачиваясь. — Как? Стариками? А они кто? — Ты прекрасно понял, как. Он замолчал. Потом резко встал, ушёл на кухню. Я слышала, как он выдвинул стул, сел, потом снова встал, открыл холодильник, захлопнул. Потом вернулся. — Ладно. Извини. Но ответь мне на один вопрос: сколько? Сколько мы тут ещё будем сидеть? Я не ответила, потому что ответа у меня не было. Мне тридцать. Маме — семьдесят четыре, папе — семьдесят восемь. Я поздний реб

— Ты что мне тут наврала? — бабушка ворвалась в квартиру, как ураган, и я даже не успела снять цепочку с двери, как она уже стояла в коридоре, и глаза у неё горели таким праведным гневом, будто я не просто обманула её, а совершила нечто непоправимое. — Ты сказала — приходит в гости! А он тут живёт?! — Бабушка… — Не «бабушка» мне! — она отмахнулась от меня, как от мухи, и пошла в комнату. Я слышала, как распахнулся шкаф, как зашуршали вешалки, и поняла, что сейчас будет. — Бабушка, стой! — я побежала за ней, но было поздно. Она уже выхватила первую рубашку Руслана и швырнула её в коридор. Потом вторую. Третью. — Он не будет с тобой жить! Ишь что придумали! — она таскала его вещи из шкафа с такой яростью, будто это были не рубашки, а улики. — Бабушка, прекрати! — я схватила её за руку, и тут меня прорвало. — Тебе какая разница, с кем я живу? Это моя жизнь! Моя! Я не хочу всю жизнь прожить по твоим правилам! Ты маме не дала быть с папой, но мне ты не помешаешь! Она замерла. Рука с очередн

Надежда не сводила глаз с мужа. — Ты не понимаешь, — произнесла женщина. — А что если это наш единственный шанс вытащить Андрея? — Каким образом? — спросил Сергей. Он перевел взгляд на следователя. — Денис Валерьевич, а что наш сын тоже здесь? — Нет, — мужчина покачал головой. — Ну вот, — Сергей был настроен решительно. — Надя, ты туда не пойдешь. Ты же знаешь, что твой племянник находится в неадекватном состоянии. — И что делать? — Надежда посмотрела на следователя. — Я могу пойти, — произнес Сергей. — Нет, Герман четко обозначил условия, — сказал Денис Валерьевич. — Он готов обменять Маргариту на свою тётю. — Нет, — Сергей решительно покачал отрицательно головой. — Об этом не может идти и речи. — Хорошо, — следователь развернулся, чтобы уйти. — Подождите, — сказала Надежда. — Да, я все понимаю, что, может быть, я не компетентна в этих вопросах. Но если это единственный шанс, чтобы уговорить Германа сдаться? — Надя, ты швея, а не психолог, — напомнил Сергей. — И это больше не обсуждае

— Знаешь, я иногда думаю: вот проживёшь с человеком пятнадцать лет, а он всё равно остаётся для тебя загадкой, — я сидела на кухне у Ирины, крутила в руках телефон и пыталась не сорваться на дрожь в голосе. — А моя свекровь — это вообще отдельная вселенная. И в этой вселенной она — единственный эксперт по всем вопросам. Ирина кивнула, будто слышала эту историю уже сотню раз — и всё равно слушала внимательно. — Она же искренне считает, что знает лучше, — тихо сказала Ирина. — Не со зла. Просто ей невыносимо, когда что-то идёт не по её сценарию. — Да не со зла, — горько усмехнулась я. — Но от этого не легче. Я ещё до свадьбы мужу сказала: «Только не жить с твоими родителями. И, если можно, вообще на другом конце города». Он тогда посмеялся: «Да ладно, мама просто любит всё контролировать». А я уже тогда чувствовала — это не просто «контроль». Это попытка перекроить под себя весь мир. С тех пор мы научились выживать в этом «перекроенном» мире. Главный принцип — дистанция. Чем реже видимся

— Ну-ка, ну-ка, давайте посмотрим, что тут у вас, — новый начальник Игорь Сергеевич просунул голову в наш кабинет так, будто собирался не работу проверять, а клад искать. — А то у меня в отчёте пусто, а мне перед руководством надо чем-то блеснуть. Мы переглянулись. В нашем отделе «пусто» в отчётах означало, что всё идёт по плану: задачи закрыты, сроки соблюдены, клиенты довольны. Но Игорю Сергеевичу, видимо, этого было мало. — Да у нас всё нормально, — спокойно сказала Марина, не отрываясь от монитора. — Задачи в трекере, статусы актуальные, ничего не горит. — «Нормально» — это не показатель, — он вошёл, оглядел комнату, будто выискивал, к чему бы придраться. — Надо динамику. Надо, чтобы было видно, что мы работаем. — Мы и так работаем, — тихо буркнул Дима, но так, чтобы слышал только я. Я еле заметно дёрнул плечом: «Не заводись». — Вот смотрите, — Игорь Сергеевич ткнул пальцем в экран Марины. — Тут у вас задача висит три дня. Почему не закрыта? — Потому что ждём согласования от заказч