Лана Репина - Аудиокниги и аудиоучебники

Когда Сергея Воронцова вывели из собственного дома между двумя сотрудниками полиции, он почему-то прежде всего заметил, что на крыльце не горит правая лампа. Она начала мигать ещё неделю назад, Алина дважды просила заменить её, а он оба раза отвечал, что займётся в выходные, словно впереди у него действительно существовали обычные выходные, в которые можно было достать из гаража стремянку, выкрутить перегоревшую лампу, поставить новую, а потом зайти на кухню и спросить у жены, не хочет ли она куда-нибудь поехать поужинать. Теперь лампа погасла окончательно, на мокрых плитах дрожал синий свет служебной машины, а сама Алина стояла за окном гостиной в длинном сером кардигане, прижав ладонь к горлу, и смотрела на мужа так, как Сергей никогда прежде не видел: не сердито, не обиженно, даже не испуганно, а словно между ними уже существовало какое-то знание, доступное только ей. Его не везли сразу в тюрьму и не объявляли виновным. Ему объясняли права, задавали вопросы, проверяли обстоятельства

Когда на тридцать второй неделе беременности врач попросила Анастасию не одеваться и сказала, что сейчас пригласит заведующую отделением, Настя поняла всё ещё до того, как услышала диагноз. За восемь месяцев она успела выучить особый медицинский язык, которым с женщинами разговаривают тогда, когда хорошие новости закончились: врачи перестают смотреть в монитор, начинают слишком тщательно подбирать слова и обязательно предлагают позвать кого-нибудь из близких, словно человеческое горе становится менее страшным, если в кабинете присутствует дополнительный стул. — Я одна, можете говорить при мне, — сказала она, натягивая край одноразовой простыни на колени. — Только, пожалуйста, не начинайте издалека. Если с ребёнком что-то не так, скажите нормально, что именно. Генетик, которую привели через десять минут, говорила почти сорок минут, и большую часть этого времени Настя понимала отдельные слова, но не могла собрать их в одну реальность. Редкая мутация. Тяжёлое нарушение развития нервной си

Когда шестилетняя Лиза принесла из детского сада рисунок, на котором огромный зелёный человек с четырьмя пальцами держал за руку маленькую девочку в красном платье, Виктор Андреевич заплакал. Не всхлипнул, не отвернулся, притворяясь, будто в глаз попала соринка, а именно заплакал — тихо, растерянно, почти беспомощно, прижав лист к груди и смеясь сквозь слёзы. Лиза забралась к нему на колени, обхватила за шею, и Виктор Андреевич поцеловал её в висок, потом в макушку, потом зачем-то в маленькую ладонь. — Это я, что ли? — Ты, папочка. — А почему зелёный? — Потому что ты сильный. — Господи, художница моя... А пальца почему четыре? Пятый для другого рисунка оставила? Лиза захохотала, а стоявший в дверях Андрей отвернулся. Ему было сорок два года. Он приехал поздравить отца с шестидесятипятилетием и впервые в жизни увидел, как тот плачет от счастья. Не на похоронах матери, не когда сам Андрей лежал после операции, не когда родился первый внук. Из-за детского рисунка. Из-за зелёного человечка

Пожар начался в половине четвёртого утра, когда Валентина Петровна проснулась оттого, что кто-то будто бы осторожно потрескивал сухими ветками прямо у неё над головой. Первые несколько секунд она лежала, вслушиваясь в темноту, и пыталась понять, почему в спальне так жарко, хотя мартовская ночь была холодной, а накануне Сергей Иванович в очередной раз ворчал, что дрова нынче стоят как самолёт и незачем топить дом до ташкентской температуры. Потом Валентина почувствовала запах, открыла глаза и увидела под потолком густую серую полосу дыма, которая медленно расползалась по комнате, будто кто-то заливал их старый дом чернилами. Она толкнула мужа в плечо, но Сергей Иванович спал крепко, по-стариковски тяжело, поэтому пришлось толкнуть ещё раз и позвать уже громче. Он открыл глаза недовольно, собираясь, вероятно, спросить, чего ей опять не спится, однако Валентина успела только произнести: «Серёжа, кажется, горим», — и после этих слов вся их прежняя жизнь, ещё минуту назад казавшаяся незыбле

Елена впервые испугалась собственного брака не тогда, когда в нём произошло что-нибудь страшное, а именно потому, что в нём уже очень давно не происходило ничего. В тот ноябрьский вечер Сергей вернулся с работы около семи, по дороге купил лекарства для её матери, забрал из пункта выдачи новые перчатки для девятилетнего Миши и, обнаружив в холодильнике только вчерашнюю гречку, без всякого недовольства пожарил яичницу на троих. Теперь он сидел напротив, очищая яблоко для сына той длинной непрерывной полоской, которая почему-то всегда вызывала у Миши восторг, и рассказывал, что в субботу придётся съездить в строительный магазин, потому что кран в ванной снова начал подтекать. Елена слушала его, время от времени кивала и вдруг с пугающей ясностью подумала, что если бы Сергей сейчас замолчал и следующие полчаса не произнёс ни слова, она, возможно, даже не сразу заметила бы это. Мысль была настолько жестокой, что Елена почувствовала стыд, словно муж каким-то образом мог её услышать. Перед не

Когда врач произнёс слово «неоперабельная», Андрей ещё несколько секунд смотрел на снимок, словно там можно было отыскать второе толкование. На экране серело что-то бесформенное, похожее на облако, и оттого особенно нелепым казалось, что эта невнятная тень способна определить всё оставшееся время его жизни. Врач продолжал говорить о терапии, статистике, возможном ответе на препараты, о том, что медицина не любит точных сроков, но Андрей почти не слушал. Он пришёл сюда с болью, которую несколько месяцев списывал на спину и усталость, а выходил человеком, которому вдруг пришлось считать жизнь не годами, а месяцами. И всё же первая ясная мысль была не о смерти. — У меня дочери тринадцать лет. Её мать умерла девять лет назад, близких родственников рядом нет. Если со мной что-то случится, что будет с ней? Врач явно не ожидал этого вопроса. — Андрей Викторович, сейчас всё-таки рано говорить… — Нет, доктор. Для вас, может быть, рано, потому что вы ещё надеетесь выиграть мне время. А мне как

Вера впервые увидела его в ноябре, когда за окнами роддома мокрый снег лип к стеклу и город казался бесцветным, словно его на несколько дней забыли раскрасить. Ей тогда было тридцать четыре, и она ещё не знала, что человек может полюбить чужого ребёнка раньше, чем услышит его голос. Её позвали в палату поздно вечером. Женщина, только что ставшая матерью, лежала отвернувшись к стене. Ей было семнадцать. На тумбочке стояла пластиковая бутылка воды, пачка дешёвых сигарет и какая-то бумажка, сложенная вчетверо. Она не смотрела на ребёнка. Даже когда Вера вошла, девушка только спросила: «Он здоровый?» — и, не дожидаясь ответа, добавила: «Заберите его». Мальчик был крошечным, красным от плача и удивительно серьёзным. Вера взяла его на руки, и он почти сразу затих. Она потом много лет не могла объяснить, почему именно в эту секунду внутри неё что-то произошло. Наверное, любовь редко приходит с музыкой и красивыми словами. Иногда она просто смотрит на тебя маленькими тёмными глазами и переста

Когда Анна узнала, что отец умирает, первым её чувством был не страх. Страх пришёл позже, уже в дороге, когда за окном ночного поезда мелькали редкие огни станций, а она вдруг поняла, что может не успеть. Первым же было что-то похожее на злость — старая, почти забытая злость, которая двадцать лет лежала внутри, как осколок, и неожиданно снова дала о себе знать. Ей позвонили из больницы чужим, деловым голосом: «Ваш отец, Николай Петрович. Он сейчас у нас. Состояние тяжёлое. Он несколько раз спрашивал вас». Всего несколько фраз. Никаких объяснений. Будто за ними не стояли двадцать лет молчания, две тысячи непрочитанных мыслей, праздники, на которые она не звонила, фотографии, которые прятала в ящике стола, и отец, которого она много раз мысленно хоронила, чтобы потом не бояться настоящего дня. Анна бросила всё и поехала. Николай Петрович лежал у окна. Когда Анна вошла в палату, он не сразу её узнал. За эти двадцать лет его лицо стало другим — осунувшимся, сухим, с глубокими складками воз

Когда Лариса впервые забыла выключить плиту, ей было пятьдесят восемь, Виктор был старше на четыре года, а их браку скоро исполнялось тридцать лет. Они давно уже жили в том спокойном возрасте супружества, когда другой человек перестаёт быть отдельным событием и становится почти частью собственного тела: утром можно не разговаривать, вечером поссориться из-за ерунды, ночью на ощупь найти чужую руку под одеялом и не задуматься, насколько невероятно, что этот человек вообще существует рядом. Их единственная дочь Ольга давно жила отдельно. Виктор ещё работал инженером, хотя всё чаще говорил о пенсии, Лариса заведовала отделом в библиотеке колледжа, по утрам красила ресницы перед маленьким зеркалом в прихожей и по-прежнему раздражалась, если муж ставил мокрую кружку прямо на деревянную столешницу. — Когда-нибудь ты окончательно испортишь этот стол, и я специально не разрешу тебе купить новый. Будешь до глубокой старости смотреть на пятно и вспоминать, что жена была права. — Я тридцать лет

В дверь Аркадия Петровича начали колотить в половине второго ночи, и первым его чувством было даже не беспокойство, а раздражение. После смерти Валентины он особенно полюбил ночь за то, что она ничего от него не требовала: не звонила дочь, не приходили соседи, не нужно было отвечать на вопросы, зачем он опять весь день просидел дома и почему холодильник почти пустой. Ночью можно было лежать в темноте, слушать, как старый дом щёлкает трубами, и хотя бы несколько часов не изображать человека, у которого впереди ещё есть какие-то планы. Аркадий не спеша нащупал тапки, выбрался в коридор, задел ногой коробку с газетами и только тогда почувствовал под подошвой холодную воду. Из ванной через прихожую тянулась тонкая блестящая полоска. За дверью снова постучали, на этот раз уже слабее, словно человек снаружи начал сомневаться, имеет ли право беспокоить незнакомого старика посреди ночи. Аркадий открыл и увидел новую соседку сверху — ту самую молодую женщину, которая меньше двух недель назад въ