Сергей Жуков

Сейчас, когда в туре «30 нам уже!» нас встречают стадионы, иногда забывается простой факт: в 90х мы сами стояли у входов в клубы и раздавали флаеры на собственные выступления..   Москва тогда кипела рейвами. Чтобы собрать народ, мало было просто повесить афишу — нужно было ногами пройтись по улицам, по переходам, по станциям метро, по тусовочным точкам и лично всучить человеку в руку бумажку: «Приходи, сегодня будет жарко». Мы с ребятами могли после ночной смены диджеев, не выспавшись, поехать в центр, раздавать эти флаеры, слушать: «А вы кто такие вообще?» — и улыбаться, потому что внутри знали: когда‑нибудь эти же люди будут орать под «Крошку мою» так, что стены дрожать будут. Это было честное время «ногами и руками»: не реклама в сетях, а личный взгляд, живое слово, твоя собственная вера в своё дело.   Следующая серия будет про вкус публики, которая может и освистать, и тем самым сделать тебя только сильнее..) #ИсторияРукиВверх

«Нетелефонный разговор» — из тех песен, которые долго лежат в твоей жизни как закрытый конверт. Ты знаешь, что там что‑то важное, но открыть можешь только тогда, когда всё уже отболело.. Ещё в Тольятти Лена дала мне маленькую кассетку от диктофона, с посланием. У меня не было ни диктофона, ни денег, чтобы его купить. Я ходил по друзьям, искал, где можно включить эту крошечную кассету, и когда наконец услышал запись, там было много личных слов. Особенно запомнилась фраза: «Мы с тобой часто далеки друг от друга, но в этом вся прелесть и наслаждение. Мне даже нравится позлить тебя». Я тогда слушал и плакал. Потом кассета куда‑то пропала, наша история прошла через расстояния, через тяжёлый развод, жизнь завертелась совсем иначе. Но ощущение вот этого «разговора не по телефону», а как будто через запись, через время, через расстояние, осталось. Много лет спустя я реализовал эту эмоцию в песне «Нетелефонный разговор». Там уже звучит голос Акулы — это другая история, другие судьбы, но коре

Есть вопросы, которые навсегда прописываются у тебя внутри. Для меня одним из таких стала фраза Лениных родителей: «Что ты можешь дать нашей дочери?».. Мы тогда были молодыми, влюблёнными, всё казалось простым: есть чувства — значит, всё получится. Я приходил к Лене домой, общался с её мамой, папой. Они были очень светлыми людьми, но и очень взрослыми в подходе. В какой‑то момент разговор зашёл дальше обычного «как дела», и меня честно спросили: «Ты её любишь, это понятно. А что ты можешь дать ей? Где вы будете жить, на что жить, как ты собираешься её защищать?» Для пацана‑музыканта, который привык жить в моменте, это был холодный душ. Этот вопрос долго во мне крутился. Я не всегда находил на него ответ, но он подтолкнул меня серьёзнее относиться к тому, что я делаю: к музыке как к профессии, к деньгам как к ответственности, к семье как к делу всей жизни. И, честно, многие мои песни про отношения и мужскую ответственность написаны во многом благодаря той беседе. В следующий раз вер

Историю про «Я хороший мальчик!» я уже рассказывал, но она слишком хрестоматийная, чтобы не вынести её в отдельную серию нашего сериала..)) Мы с Потехой снимали крошечную квартиру, ночами работали диджеями, днём пытались выспаться. И вот однажды после ночной смены сверху начинается адский грохот: как будто мебель двигают или коня гоняют по комнате. Мы терпим‑терпим, потом, уставшие, поднимаемся наверх. Дверь открывает огромный мужчина, за его спиной — коридор, и по этому коридору с эмалированным тазиком носится маленький мальчишка, который во всё горло орёт: «Я хороший мальчик! Я хороший мальчик!» Ругать ребёнка невозможно, папу — страшно, а фраза тут же засела у меня в голове. Я ходил, повторял её про себя, пока однажды не понял, что это идеальный эмоциональный крючок: в нём и детская искренность, и смешинка, и какая‑то боль. Так потихоньку родился «Малыш»: песня про парня, который вроде бы «хороший мальчик», но всё равно попадает в истории. И каждый раз, когда зал кричит «я хороши

Честно, когда я писал «Я не отдам тебя никому», я думал не о демографии страны, а о той самой Лене, о голосе из телеграфной кабинки и о тоске по своему человеку. Но потом песня ушла жить своей жизнью.. История была простая и очень личная: пацан в Грузии, девочка в Тольятти, редкие звонки, письма, пересечения. Всё это легло в строчки о том, что есть один человек, которого ты не готов отпускать ни при каких обстоятельствах. Песня получилась честной, тёплой, и люди её так и восприняли. Со временем стали подходить ко мне после концертов взрослые мужики и женщины и с улыбкой говорить: «Серёж, под эту твою „Я не отдам тебя никому“ мы, между прочим, детей делали». То есть для многих она стала не просто саундтреком юности, а реальной «музыкой момента», под которую начиналась новая жизнь. И вот это, если честно, одна из самых тёплых наград: понимать, что твоя песня не просто звучала в магнитофоне, а была частью чьей‑то большой истории семьи. В другой раз сменим настроение и вернёмся к более

Тбилиси, девяностые. Я, пацан из Димитровграда, вдруг оказываюсь в чужом городе, где темнеет раньше, свет дают кусками, а рядом — ни одного своего человека. И вот там меня догнало чувство, которое я потом часто вспоминал: будто ты один на планете.. Чтобы позвонить домой, Лене, надо было идти не к телефону, а в телеграф. Пишешь номер на маленьком листочке, отдаёшь телефонистке, ждёшь, пока назовут твою кабинку, и у тебя есть буквально одна‑две минуты — сколько смог оплатить. За это время нужно успеть сказать всё: что жив, что скучаешь, что любишь, что держишься, а потом связь обрывается, и ты снова один в чужом городе. Я тогда часто вспоминал «Маленького принца» — образ человека, который живёт на своём астероиде и очень бережно относится к каждой связи. В Тбилиси я чувствовал себя именно так. И из этого состояния, когда ты, вроде, среди людей, но внутри всё равно один, и только голос по проводу даёт надежду, потом выросла «Я не отдам тебя никому» — песня человека, который цепляется з

Грузинскую зиму того времени я помню очень телесно — кожей. Холод, сырость, и при этом ощущение, что ты на пороге чего‑то большого..   Мы жили в квартире, где фактически не было отопления. Свет давали кусками, дома топили, чем придётся, город пах гарью. Мы целыми днями крутили музыку в клубе, ночами возвращались в промёрзлую квартиру, ложились спать прямо в одежде. Иногда даже кроссовки не снимали — чтобы хоть как‑то сохранить тепло. Нас реально грела одна мысль: по контракту нам должны были заплатить по две тысячи долларов каждому. По тем временам это были деньги, о которых в Димитровграде и Самаре просто не мечтали. И вот ты лежишь ночью, слушаешь, как где‑то во дворе лает собака, как шуршат трубы, и представляешь, что однажды вернёшься с этим гонораром домой, купишь себе нормальные вещи, заплатишь за квартиру и перестанешь считать каждую копейку. Может быть, именно эта смесь холода, усталости и надежды потом так сильно чувствуется в песнях про «Я не отдам тебя никому» и другие ис

Тбилиси в девяностые был вообще другой планетой. В Москве все хотя бы что‑то слышали про нашу танцевальную историю, а там танцевальная музыка никому не была нужна — там жил рэп.   Мы прилетели помогать запускать клуб в филармонии: поставить аппаратуру, научить местных диджеев. С собой привезли свои любимые танцевальные треки, привычные биточки, а на месте столкнулись с тем, что публика хочет совсем другого — жёсткий рэп, кач, истории с улиц. Пришлось прямо на месте «перекраивать мозги»: искать тот самый «западный звук» уже не только в евродэнсе, а в том, что слушали местные пацаны, подстраивать под это и свой вкус, и подачу. Мы крутили там всякое: от Bad Balance до западных рэп‑легенд, учились сводить так, чтобы не просто бочка била, а чтобы истории заходили в зал. Для меня грузинский период стал большой прививкой: я понял, что нельзя упираться только в один стиль. Если хочешь жить долго в музыке, учись слышать, что происходит вокруг, и находить в этом своё место. В следующий раз о

Для многих первое выступление — школьный концерт, для нас с Васей Кутлубаевым университетом стали заводские праздники. Вот где было настоящее боевое крещение..))   Мы обслуживали все городские мероприятия — классический формат маленького города. День энергетика, день города, профессиональные праздники, площади, ДК, сцены на свежем воздухе, иногда — сцена прямо во дворе завода. То на одной площадке, то на второй. Ты выходишь петь перед людьми, которые отработали смену на НИИАРе или ДААЗе, у них свои заботы, свои болячки, и надо за полчаса сделать так, чтобы они начали улыбаться, подпевать, пританцовывать. Это совсем другой уровень ответственности, чем просто «дискотека для своих». Там я получил бесценный опыт: как разговаривать с залом, как не сдуваться, если звук плохой, как держать планку, когда люди вообще не в настроении. Я реально кайфовал от этого «универа сцены». Потом, когда мы вышли на большие площадки, я уже знал: если уж димитровградский заводской зал ты раскачал, то и ста