Параллели истории

Историки до сих пор ломают копья, а некоторые даже клавиатуры, споря, кем именно был некий гр. Гердень в мирном договоре между Полоцком и Ригой. Князем Полоцким, неким свадебным генералом или гарантом сделки. Кем бы он ни был, факт остаётся фактом: Полоцк вышел из Большой игры, подписав мир с немцами*. *— вокруг Риги сидит тот самый Ливонский орден. Великому князю Владимирскому Ярославу Ярославичу пришло время задуматься о безопасности. А ну как по «неправильному» пути Герденя пойдёт Великий литовский князь Войшелк? А ведь пойдёт — Гердень его ставленник. В воздухе запахло большой дипломатией. Ярослав Ярославич понимал: если тенденция продолжится, то литовцы могут спеться с Орденом, и проблем тогда у него будет через край. Нужно было срочно создавать эти самые проблемы партнёрам. Но сделать это так, чтобы литовский партнёр «уши» Ярослава Ярославича, Великого князя Владимирского, не заметил. Потому как вероятность создать проблемы немецким и датским партнёрам сообща не была такой уж нев

В 1254 году Ярослав Ярославич, младший брат Александра Невского, после мытарств по северам — из-за поддержки брата Андрея* — стал псковским князем. * - Имеются в виду события вокруг Неврюевой рати. Правда, ненадолго. Уже через год новгородцы, рассорившись с Александром, позвали Ярослава к себе, а Псков остался на попечении… а, неважно. Кого-то другого. Ярослав, естественно, богатый город полюбил. Точнее, полюбил владеть этим городом. Ключевое слово тут — владеть. Правда, из Новгорода тоже пришлось делать ноги. Старший брат следит за тобой! совсем уже собрался призвать ветреных новгородцев к ответу путём применения грубой физической силы. Но шли годы. Ярослав Ярославич с братом примирился, а потом тот и вовсе умер. Ярослав, волею большого господина Берке Джучиевича, стал великим князем владимирским. Примерно в это же время в Литве нальшанский князь Довмонт, при страстной поддержке гр. Товтивила, убивает тамошнего короля Миндовга, дядю этого самого Товтивила**. ** - Желающих ознакомиться

Мы оставили Данияра с Афанасием в доме на Евпловке, где они дожидались друзей, которых должен был привести Гаврила. Вернёмся же к ним. Афанасий сидел на лавке, закрыв глаза и привалившись спиной к стене. Шпага лежала у него на коленях, и рука время от времени ложилась на эфес, будто проверяя, всё ли на месте. Он не смотрел в оконце — слушал. Слушал, как скрипят половицы за стеной и переругиваются соседские псы. В этом умении слушать было что-то от охотника, а что-то — от зверя. Охотник в нём знал повадки дичи и умел выжидать, не выдавая себя ни дыханием, ни движением. Зверь же чуял опасность прежде, чем она обретала облик. Оба они — охотник и зверь — сидели в нём крепко, и временами было не разобрать, кто из них кого сторожит. Аксинья с Бабаней заперлись в светлице и не подавали голоса. Данияр же места себе не находил: то вскакивал, то подходил к окну, то принимался мерить горницу шагами. Он то и дело прислушивался: не стукнет ли в ворота условный стук, не раздадутся ли знакомые голоса

Жил-был в 13 веке в Литве князь Довмонт. И было у него всё, о чём может мечтать средневековый феодал средней руки: дружина, жена, и Нальшанское княжество в придачу. А потом случилось то, что случается в истории постоянно: кто-то более могущественный решил, что тов. Довмонту живётся очень уж комфортно. Этим кем-то был король Литовский Миндовг. И если вы думаете, что он просто отобрал у Довмонта землю, вы немного недооцениваете королевскую изобретательность. Миндовг дождался, пока умрёт его собственная жена — сестра жены Довмонта — и на похоронах, прямо посреди причитаний, объявил, что забирает её себе. Не на погостить, а насовсем. В качестве, так сказать, утешения. Встречалось мне утверждение, что сёстры были очень похожи, вот король и утолил печали. (Возникает вопрос, уж не близняшками ли они были?) Довмонт, надо отдать ему должное, не стал писать жалобы в Спортлото. Он поступил так, как поступали любые серьёзные князья тринадцатого и не только века: собрал заговор, дождался удобного

— Теперь знаешь, — сказал он. — Знаю, батюшка! — Михаил Ефимович продолжал с жаром. — И благодарю Господа, что сподобил меня видеть такого человека. Я всегда говорил: есть, есть, мол, в Москве люди, на коих всё держится. Говорил! В действительности же он никогда ничего подобного не говорил, но в эту минуту и сам почти поверил, что говорил, и не раз. — Служба моя будет тайной? — спросил он, стараясь придать лицу выражение человека, привыкшего к тайным службам. — Будет, — ответил Морозов. — И опасной? Морозов немного помедлил. — Если будешь глуп — очень. Михаил Ефимович счёл эти слова похвалой своей осторожности. — Я буду умён, Борис Иванович. Я буду так умён, что Аксинья ничего не заметит. Смуглый криво усмехнулся. — Вот это будет чудо. Морозов поднял руку, и тот умолк. — Служи, Мишка, до́бро, и помни: ты не токмо мне служишь. Михаил Ефимович застыл. — А кому, батюшка? — Покою в государстве. Это было сказано так величественно, что Михаил Ефимович немедленно почувствовал себя одним из ст

Бывали в нашей средневековой, уточню, летописной, истории князья, ну или люди княжескую должность справляющие, к Рюриковичам отношение имеющие самое малое. А зачастую и никакого отношения не имеющие. Но, тем не менее, в историю вошедшие как самые "настоящие" наши князья. Вплоть до признания церковью и придания статуса святого. Яркий пример - изначально литовский, а затем уже и псковский князь Тимофей (Сколомендович?) удостоившийся даже попасть на памятник "Тысячелетие России". Там, правда, и другие литовцы есть. А именно: Гедимин, Ольгерд, Витовт, Кейстут. Но эти личным утверждением Александра II, дабы лишний раз указать пребывающим в сомнениях, что "Триебалтика"- наш, и никаких гвоздей. Герой же сего опуса муж доблести и чести безупречной, на немец лютый до смерти известный более по своему литовскому имени Довмонт или Домант сам по себе русский князь. Такой местночтимый Невский на минималках. Сидел в Пскове, в вечевом кстати, аж 33 года. Попробуйте, поищите такого же. Того же Невск

— Хорошо же ты знаешь свою супружницу – усмехнулся боярин и, найдя пальцем в лежащей перед ним бумаге нужную строчку, продолжил – указано тобой, дескать, разумеешь ты, кто тот злодей, кто жёнку твою умыкнул. - Что ты, батюшка, нет. - Так вот же слова твои! - Это дьяк всё перепутал, не то я говорил вовсе. - А то, что сбежала она от него, ведаешь? - Нет, батюшка, не знал я про неё ничего, токмо то, что дьяк мне сказал. Спаси бог его за доброту. Боярин снова усмехнулся. Видя это, Михаил Ефимович несколько приободрился и даже позволил себе подвигать связанными руками. Боярин отложил лист в сторону и, продолжая улыбаться, спросил. — У твоей жены есть уши? — Есть, батюшка, — с готовностью подтвердил Михаил Ефимович. — Есть, целых два. — И глаза, я так думаю, целы? — И глаза есть. Серые. Только, батюшка, коли она ими глянет, так лучше бы их и не было. — И язык? Михаил Ефимович с готовностью закивал. — Этого добра у неё с избытком. — Значит, она может видеть, слышать и говорить? — Может, батюш

В лѣто ҂вк҃ѕ. августа въ день к҃є, по праздникѣ Преображения Господня, пріиде въ Москву бояринъ заморский тайнаго приказу Иванъ Радклифъ, а съ чѣмъ пріиде невѣдомо. А дьякъ Димитрій Песокъ рече, яко сія сношенія многажды продолжаются и въ самыя тяжкія времена между двоума государствами. А въ полунощныхъ странахъ глаголютъ мнози, яко восхотѣ государь и великій князь Ливонію на копье взяти, и бояринъ Ратклифъ за то государю грозился войною. А еще бояринъ той якобы рече о помощи Персіи прекращенія. В то же лето августа въ день к҃и. преставися король норвежскый Гаральдъ, именемъ симъ пятый. Молвятъ въ земляхъ нашихъ съ тяжкимъ воздыханіемъ. Худое дѣло творилъ владыка сѣверный — не о мирѣ радѣлъ, но руку подаваше тѣмъ, иже смуту сѣютъ. Помогалъ черкаскому гетьману Волотьке Зеленьскому противу Великаго Княжества Московскаго, подпиралъ чужую волю да замыслы чужіе, и оттого лишь разгорался огнь вражды, а бѣды умножалися по свѣту. И нынѣ, егда угасе, не славятъ его въ предѣлехъ нашихъ, но токмо

Период политической раздробленности был одним из важнейших этапов в развитии всех средневековых государств. Причины этой раздробленности крылись, с одной стороны, в незаинтересованности крестьян от отказа хозяйствовать натурально и завести обширные экономические связи с Китаем. С другой, в желании крупных феодалов пристроить своё незадачливое потомство. В немалой степени способствовала раздробленности слабость правящих домов Европы, раздающих непонятно кому обширные земельные владения за незначительные услуги. Пользуясь этим, крупные феодалы объявляли себя средними, средние мелкими, и все начинали чеканить свою собственную монету и объявлять войну соседям. В связи с чем короли беднели и утрачивали свои властные позиции. В Западной Европе, раньше созревшей из-за благоприятного климата и начинающей уже понемногу загнивать, политическая раздробленность наступила в 9 - 11 веках. К середине XII века дозрела и Русь. Причины раздробленности на отечественной почве крылись в богатырском здоров

До сего момента Михаил Ефимович почитал себя человеком не совсем уж робкого десятка. Правда, если говорить по совести, он никогда не имел случая доказать сие на деле. Если не считать только таковым былую перебранку с соседом из‑за неправильно поставленного тем забора — перебранки, из которой Михаил Ефимович вышел почти что победителем. Забор, правда, остался на своём месте, но сосед при виде Михаила Ефимовича только сплёвывал и, не желая более драть горло, поворачивался к нему спиной. Но то было дома; здесь же невидимая из‑под холстины, а потому незнаемая улица, тяжёлые кулаки, мешок на голове, нежелание его провожатых говорить и руки, связанные так ловко, будто вязал их не человек, а сам чёрт, — всё это было для Михаила Ефимовича обстоятельством новым и весьма неприятным. Сделав несколько неуверенных шагов, он попытался остановиться и срывающимся голосом объявил невидимому караулу, что, ежели ему немедля не скажут, куда его ведут, то он, пожалуй, и кричать начнёт. Тот, что шёл справа,