DARK-PHIL

Николай, или просто Коля, как его называли домашние, работал в отделе взыскания задолженности микрофинансовой организации «Займи-ка!» уже четвёртый месяц. Работа, если честно, была не бей лежачего, как ему объясняли на собеседовании, когда он, отчаявшись найти хоть что-то с дипломом института культуры, ухватился за это предложение как за спасательный круг. Сиди себе в наушниках, читай по скрипту, и среднюю зарплату в сорок пять тысяч рублей ты себе более чем обеспечишь, а если повезёт и попадётся должник с совестью, то и премия капает. Скрипт, который Коля выучил наизусть уже через неделю, был прост, как валенок, и начинался всегда одинаково, с бодрого, почти приятельского тона: «Здравствуйте, вас беспокоит сервисный отдел компании „Займи-ка!“, у вас образовалась небольшая просрочка…» — дальше шли варианты развития событий в зависимости от того, посылал ли абонент Колю сразу, после пары фраз или, в особо тяжёлых случаях, обещал приехать и настучать по голове трубкой от стационарного те

Смерть бабушки пришла тихо, как и полагается восьмидесятитрёхлетней женщине, которая давно уже жила где-то на границе между этим миром и следующим. Она уснула вечером после чая с вареньем и не проснулась утром — так, по крайней мере, сказала сиделка Валентина, которая обнаружила её в семь утра, когда пришла, чтобы помочь с утренним туалетом. Мама, Ирина Сергеевна, получила звонок в половине восьмого, когда как раз собиралась на работу. Я видела, как её лицо сначала стало каменным, а потом на нём появилось что-то вроде облегчения, смешанного с виной за это облегчение. Бабушка болела пять лет, после того инсульта, который отнял у неё возможность ходить и внятно говорить, но оставил острый, колючий ум, который мучительно осознавал свою беспомощность. «Мама умерла», — сказала Ирина Сергеевна, положив телефон на стол. И добавила, как будто оправдываясь: «Ну, слава Богу, наконец-то. Она же мучилась». Я, Катя, кивнула, не зная, что сказать. Бабушка и я никогда не были особенно близки — она бы

Управляющая компания «Комфорт-Сервис» обслуживала тридцать семь многоквартирных домов в спальном районе города, растянувшемся вдоль оживлённой трассы на целых четыре километра. Тридцать семь домов — это, между прочим, почти пятьдесят тысяч квадратных метров убираемой территории, сто двадцать подъездов с вечно разбитыми домофонами и бесконечное количество жалоб от жильцов, которым вечно что-то не нравилось. Директор компании, Игорь Борисович Полуэктов, человек с лицом, никогда не выражавшим ничего, кроме лёгкой брезгливости, давно мечтал оптимизировать расходы. Особенно его бесила статья «Дворники». Каждый месяц на них уходило почти триста тысяч рублей, а толку? Снег зимой убирали кое-как, оставляя после себя ледяные глыбы на тротуарах, листву осенью сгребали в кучи и забывали вывозить, так что она гнила до самых заморозков, а летом вообще было непонятно, чем они занимались — сидели в подсобках, пили чай с баранками и обсуждали политику, периодически выходя во двор, чтобы сделать вид, ч

Катя снимала эту квартиру уже третий месяц, и всё это время её не покидало необъяснимое ощущение, будто она здесь не одна. Квартира была однокомнатной, в старом фонде, на втором этаже кирпичного дома, построенного ещё в пятидесятых. Высокие потолки, лепнина на карнизах, дубовый паркет, который скрипел в самых неожиданных местах, и огромный встроенный шкаф в прихожей, занимавший всю стену от пола до потолка. Именно в этом шкафу, за ворохом старых пальто и курток, которые остались от прежних жильцов, висело зеркало. Катя нашла его случайно, когда в первый же день переезда пыталась разобраться с вещами. Она открыла шкаф, отодвинула какие-то тряпки и вдруг увидела своё отражение. Зеркало было большое, в тяжёлой деревянной раме, покрытой тёмным лаком, местами потрескавшимся и облупившимся. Само стекло было мутноватым, с какими-то разводами и тёмными пятнами по краям, словно его долго протирали грязной тряпкой. Катя хотела его выбросить, но рука не поднялась — слишком уж массивным оно казало

Известие о смерти деда застало всех врасплох, хотя, если честно, ничего неожиданного в этом не было. Егору Тимофеевичу шёл восемьдесят третий год, последние полгода он почти не выходил из своей однокомнатной квартиры в хрущёвке на окраине, и соседка, тётя Нина, заходила к ней через день — проведать, принести продукты, выслушать его ворчание про дороговизну и бестолковую молодёжь. Но когда она пришла в среду утром и обнаружила Егора Тимофеевича мирно сидящим в старом кресле с газетой на коленях, она почему-то сразу поняла, что он уже не дышит. Газета была вчерашняя, очки аккуратно сложены на тумбочке, и во всей этой застывшей картине было что-то настолько правильное и окончательное, что тётя Нина даже не закричала. Просто перекрестилась, вышла в коридор и набрала номер сына покойного, Алексея, который жил в соседнем районе и появлялся здесь раз в полгода, если не реже. Алексей приехал через час, вместе с женой Светланой и их двадцатилетним сыном Денисом, который всю дорогу не вынимал на

Анна Сергеевна проверяла тетради второклассников, когда её охватило смутное беспокойство, и дело было вовсе не в ошибках — их почти не было, а в самом почерке, который выглядел слишком правильным. Ровные, будто отпечатанные на машинке буквы, идеальные соединения, одинаковый наклон — всё это само по себе не вызывало бы тревоги, если бы не одно обстоятельство: в тетради Маши Соколовой и в тетради Пети Иванова почерк был не просто похож, он был абсолютно идентичен, словно одна и та же рука выводила все эти палочки и крючочки. Она отложила стопку и решила, что это просто игра воображения или обычная усталость, потому что маленькая школа в провинциальном городке, где все друг друга знают, редко преподносит сюрпризы. Всего четыре учителя на две начальные параллели, и кабинет Анны Сергеевны находился в старом крыле второго этажа, почти изолированно от остальных, но на следующий день, наблюдая за работой на уроке, она заметила странную синхронность, от которой по спине пробежал холодок. Двадца

Я устроился санитаром в психоневрологический интернат случайно, если можно так сказать. Друг позвонил и сказал, что есть место, платят нормально, а работать нужно через день. Я тогда как раз остался без работы после того, как строительная фирма, где я трудился прорабом, разорилась. Денег не было, перспектив тоже, и я согласился, хотя никогда не думал, что буду работать с психически больными. Интернат находился в старом здании за городом, километрах в тридцати от областного центра. Двухэтажное, из красного кирпича, с облупившейся краской и высокими окнами, зарешёченными снаружи. Вокруг — лес, больше ничего. Автобус ходил два раза в день, так что большинство сотрудников жили прямо здесь, в небольшом общежитии при интернате. В первый день меня встретила старшая медсестра, тётя Зина, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и вечно озабоченным лицом. Она провела меня по отделению, показала, где что лежит, рассказала про пациентов, хотя всех запомнить было невозможно. Их было много, около

Алексей вернулся с вызова в третьем часу ночи, потому что февральская морось превратила асфальт в каток, и «Газель» скорой помощи вело на каждом повороте. Он сидел в салоне, заполнял карту и слушал, как фельдшер Лена гремит в отсеке инструментами, а за окном мелькали тёмные улицы спального района. — Девятый адрес, — сказал диспетчер в рации голосом, который всегда казался Алексею сонным, даже когда горели сразу три вызова. — Женщина, давление, отказывается ехать. — Понял, — ответил Алексей, хотя на самом деле ничего хорошего в этом не было, потому что отказы означали лишнюю бумажную волокиту. Он зевнул и глянул на экран планшета, где высветился адрес: улица Гагарина, дом пять, квартира тридцать четыре. Рядовой вызов, каких за смену бывает по десять, а то и больше. Обычно в таких случаях бабушка измеряет давление, видит цифры выше ста сорока и пугается, а кто-то из соседей вызывает скорую, потому что бабушка жалуется на шум в ушах. Но когда приезжают врачи, бабушка всегда бодра и отказы

Лето в тот год выдалось жарким и душным, особенно в городе. Асфальт плавился под ногами, кондиционеры работали на пределе, а люди сходили с ума от духоты и бесконечного шума. Мы договорились выбраться на природу ещё в мае, но всё никак не могли собраться: работа, дела, вечные отговорки. И вот наконец в середине июля решили — хватит, надо ехать. Компания у нас была небольшая, но дружная. Я, Костя, тридцать два года, работаю в IT, вечно за компьютером, так что вырваться на природу для меня было настоящим праздником. Паша — мой лучший друг ещё со школы, сейчас таксует, но всегда готов к любым авантюрам. Лена и Дима — семейная пара, они вместе уже лет восемь, вечно спорят, но друг без друга не могут. И Катя, Ленина подруга, которую мы взяли, чтобы было равное количество мужчин и женщин, хотя она всё равно большую часть времени просидела в телефоне. Место выбрали по совету Пашиного знакомого охотника: глухой лес в трёхстах километрах от города, где-то за райцентром, куда даже электричество

Анна проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Обычно по утрам она слышала шум с улицы, голоса соседей, лай собак во дворе, но сегодня было тихо, как в вакууме. Она открыла глаза, посмотрела на часы — половина восьмого. За окном уже рассвело, но свет был какой-то серый, безжизненный, будто солнце не могло пробиться сквозь плотную пелену облаков. Она полежала ещё минуту, прислушиваясь к тишине, потом встала и пошла на кухню ставить чайник. В прихожей она споткнулась о коробку. Анна замерла, глядя на неё. Коробка была большая, картонная, перевязанная бечёвкой, и стояла прямо у двери. Она точно помнила, что вчера, когда ложилась спать, ничего такого не было. Квартиру она запирала, ключи лежали на тумбочке. Как коробка могла здесь оказаться? Может, она сама принесла её вчера и забыла? Но она никогда ничего не забывала, у неё была отличная память на такие вещи. Она подошла ближе, наклонилась. На коробке была наклеена бумажка с её именем, написанным от руки. Почерк был до боли зна