(Не)критично ✦ Искусство и культура

Есть у меня привычки, от которых не лечит даже отпуск, – например, желание увидеть на одну экспозицию больше, чем позволяет здравый смысл [и расписание]. С этим чувством я отправилась в «КУБ», где разом открылось 15 новых выставок. Опыт получился похожим на быстрое свидание сразу с пятнадцатью версиями современного искусства: кто-то сразу понравился, кто-то долго держал дистанцию, а один проект настойчиво звал за собой в лес. Если смотреть на всю программу не по отдельности, а как единый организм, вырисовываются три больших семьи смыслов: • Первая – про архив и восстановленную память. Постригай возвращает имена женщин-художниц, десятилетиями стоявших в тени мужей-шестидесятников, а фонд «Второе дыхание» превращает частное горе в общий язык ткани и шва. • Вторая группа – заблудившиеся по собственному желанию. «Ча-ща», «Круговое движение», «Путешествие к горизонту» и «Следуй за мной» дружно отказываются вести зрителя к финалу: лес без выхода, память без хронологии, горизонт, до которого

Так гласит легенда, которую любят повторять с должным придыханием. Легенда хороша абсолютно всем, кроме одного: это не совсем правда – вернее, правда, но с примечанием мелким шрифтом. Искусствоведы действительно уверенно называют только одну сделку – «Красный виноградник», написанный в Арле в ноябре 1888 года. В марте 1890 года картина оказалась на брюссельской выставке «Группы двадцати» (Les XX), и ее купила бельгийская художница и коллекционер Анна Бош (по разным данным, за 350-400 франков). Дело было не благотворительное: Бош разбиралась в живописи и покупала то, что ей нравилось и в чем она видела потенциал. Но у ван Гога были и другие коммерческие эпизоды – просто задокументированы они куда скромнее, чем представленная выше красивая история. Его дядя Кор, сам арт-дилер, заказал племяннику девятнадцать видов Гааги. Первую картину Винсент продал парижскому торговцу красками Танги – человеку, который, кажется, верил в него задолго до всех остальных. Тео, брат и по совместительству пр

Я всегда радуюсь, когда кураторам удается вывести героя из скобок, в которых он смиренно просидел ≈80 лет на правах «ученика Владимира Фаворского» и не более того. В Доме Остроухова в Трубниках собрали около ста вещей: футуристические рукописи, документы объединения с почти сатирическим названием МАСТАРТЧУВ – Мастерская Артели Чувствующих (как будто чувства в 1920-е нужно было производить артельным способом) – ксилографии, театральные эскизы и, наконец, витражи для советского павильона на Всемирной выставке 1939 года в Нью-Йорке. Впервые показывают материалы семейного архива и переписку художника с Анри Матиссом. Ечеистов (1897-1946) начинал как футуристический поэт, дружил с кругом Маяковского и Есенина, а рисовать всерьез начал уже во ВХУТЕМАСе – под присмотром Фаворского, у которого учился резцовой гравюре с 1920 по 1927 год. Дальше – 30 лет работы «на стыке всего»: книжная графика, детская иллюстрация, театр, мультипликация, витражное искусство. Лично для меня самый обаятельный эпи

У художника был безотказный трюк: устроить роскошный ужин для целой компании – и не заплатить за него. Согласно легенде, схема была следующая: Дали собирал вокруг себя друзей, знакомых и случайных поклонников, вел их в дорогой ресторан и разрешал заказывать все, что душа пожелает. Когда официант приносил счет, художник доставал чековую книжку, выписывал сумму – а затем, будто невзначай, переворачивал листок и оставлял на обороте пару теплых строк хозяину, свою подпись, а иногда и быстрый набросок. Расчет был безупречен: обналичить чек с автографом и рисунком Дали означало получить скромную сумму денег и навсегда лишиться артефакта, который вскоре будет стоить дороже самого ужина. Рестораторы, разумеется, выбирали второе – и чек отправлялся в рамочку над кассой. Свидетели рассказывают похожие сюжеты по всему миру: от Парижа до Нью-Йорка кто-то да вспоминает, как обедал рядом с Дали и видел, как тот одним движением пера превращал «долг» в шедевр. Не исключено, что этот прием художник поз

Антуан Ватто – мастер загадок. В «Паломничестве на остров Киферу» он умудрился соединить в одном полотне сразу три момента любви: ее начало, разгар и прощание. Для начала разберемся с пугающим термином «галантное празднество». Это не бал и не придворный протокол, а целый живописный жанр, который придумали специально под Ватто: Академия живописи в 1717 году просто не нашла для его вступительной картины подходящей графы в реестре и завела новую – «живописец галантных празднеств». На его полотнах элегантные люди флиртуют, музицируют, гуляют – без всякого сюжета, просто потому что красиво. А что происходит на этой картине? Кифера – настоящий греческий остров (в латинском варианте – Цитера), но со времен античности это еще и родина Венеры, то есть остров, где живет сама любовь. Справа, у подножия статуи богини, парочка еще поглощена ухаживанием. В центре дама уже нехотя поднимается вслед за кавалером – и оборачивается, будто прощается с чем-то важным. Слева пары спускаются к золоченой лодке

Вода – один из старейших сюжетов в искусстве: ее писали тушью, маслом, чем угодно, что способно передать зыбкость. И вот наконец нашелся художник, который решил пойти дальше и приучил ее мигать пикселями строго по расписанию Пушкинского музея. 18 августа Пушкинский открывает выставку «Фабрицио Плесси. Вертикальные моря». Инсталляция на четырех вертикальных экранах создана специально для музея – это не гастрольная копия, а московская версия работы, чей прародитель дебютировал в 2011 году в венецианском павильоне на Биеннале. Разница примерно та же, что между оригиналом и авторской редакцией: сюжет узнаваем, но акценты расставлены иначе. Именно с этой работы, к слову, началась коллекция медиаискусства ГМИИ – и в этом кроется главный, совсем не декоративный смысл события. Дело и в институциональном жесте. Пушкинский собрал первую в федеральных музеях России самостоятельную, системную коллекцию медиаарта – не приложение к современному искусству и не техническую диковинку в темном зале, а п

Дело о поддельных работах Эрнста Неизвестного подняло вопрос о посмертных отливках – и это показательный кризис атрибуции, который давно назревал в тени российского арт-рынка. Поддельный холст хотя бы со временем начинает выдавать себя (неправильными кракелюрами и т.д.). Бронза устроена иначе – она может быть отлита с настоящей формы, и при этом оставаться фальшивкой в глазах закона без должной документации: такова природа тиражной скульптуры. Следствие полагает, что в 2020-2026 годах преступная группа изготовила без согласия правообладателей не менее 30 предметов «под именем» Неизвестного и продала их коллекционерам более чем за 90 млн рублей. Поводом стала выставка к столетию художника в Новой Третьяковке: вдова скульптора Анна Грэм, увидев экспозицию, заявила, что часть работ не проходила через нью-йоркскую мастерскую и сертификатов на них она не выдавала. Дальше – обыски, изъятие 37 картин и 10 скульптур, экспертизы. Осложняет картину давний спор о наследии между вдовой и дочерью х

Казалось бы, вопрос сугубо знаточеский, но на деле – прекрасный урок о том, как рождаются мифы в истории искусства и почему их потом невозможно сдвинуть (даже ломом). Версия про пшеничное поле царила больше века: зловещие птицы, обрывающаяся дорога, драматургия конца – идеальная картина для финальных титров. Собственно, титры и сыграли роль: в фильме «Жажда жизни» 1956 года Кирк Дуглас в роли Ван Гога умирает именно перед этим холстом, и кино крепко закрепило образ. Документы говорят иное. Шурин Тео ван Гога вспоминал, что утром того дня Винсент писал «лесную сцену, полную солнца и жизни» – и это описание куда ближе к «Корням деревьев», чем к воронам над полем. В 2012 году искусствоведы амстердамского музея Ван Гога указали: среди овéрских работ незаконченными остались лишь две, и «Корни» – самый вероятный кандидат на прерванный труд. А в 2020 году история получила развязку: историк сравнил картину со старинной открыткой и нашел тот самый склон на улице Добиньи, в паре сотен метров от

Когда что-то не получается с первого раза, я утешаю себя мыслью, что даже «Лебединое озеро» Чайковского – сегодня визитная карточка русской культуры и символ балетного совершенства – сначала показалось публике скучным, тяжеловесным и решительно лишним в репертуаре Большого театра. 20 февраля 1877 года на сцене Большого театра давали премьеру балета в хореографии Вацлава Рейзингера (его имя сегодня помнят разве что историки балета). Публика ожидала легкости и стремительных пачек, а получила симфоническую партитуру, которая жила по законам оперы, а не привычного дивертисмента, и потому казалась слишком сложной для танца. Костюмы выглядели тяжеловесными, декорации – устаревшими, а либретто критики называли «набором танцев без внятного сюжета». Сам Чайковский, человек нежной душевной организации и предельно требовательный к себе, отозвался о собственном сочинении безжалостно, назвав его в переписке «чистой дрянью». Балет продержался в афише недолго и тихо сошел со сцены, не оставив по себе

Мы пришли разоблачать безумного маньяка, а вышли с вопросом к самим себе. На новый квест от Shot Crime и «Клаустрофобии» – «Шёпот куклы» – я идти одна не рискнула: страшное лучше делить на двоих, желательно с законным супругом, чтобы было кому в решающий момент отдать роль героя. В общем, взяла с собой мужа. Дисклеймер. Этот материал – мой личный взгляд на квест «Шепот куклы». Я с уважением отношусь к работе команды и ни в коем случае не хочу обесценить ее труд; но у меня есть серьезные вопросы к самому принципу работы с таким чувствительным материалом – поэтому дальше будет не только рецензия, но и немного этического беспокойства. Нас встречает медсестра-прачка вопросом «вы журналисты?» – и я на секунду искренне удивилась: да, в общем-то культурные журналисты, только не совсем в ее смысле. Оказалось, это уже игра: мы проникаем через черный ход в психиатрическую клинику, из которой недавно выписали пациента – персонажа по имени Юрий Москвин, – и нашей группе из шести человек предстоит