Пойдём со мной

4. После угроз жены их любовь стала скрытной, расчётливой. Юрий больше не рисковал оставаться у Полины на ночь. Теперь они встречались днём, в рабочее время, прикрываясь служебными отлучками. Каждый отпрашивался у своего начальника, а в итоге оказывался в её маленькой комнате, знакомой Юрию до последней трещинки на потолке. — Ох, грешна я, батюшка, — шептала Полина, прижимаясь к нему. — Сама себя не понимаю. Встречи стали редкими, но, как ни странно, радости приносили мало. Ласки были жаркими, слова — нежными, но чего-то не хватало. Какой-то естественной лёгкости. Будто оба ждали ещё чего-то, более важного, чем эти вороватые часы. Как-то Полина купила ему домашние тапки. С неловкой шуткой — «пусть хоть малая твоя частичка здесь остаётся» — поставила их в прихожей, рядом со своими и Милиными. И оба смутились. Словно сговорившись, они избегали разговоров о будущем, будто наложили запрет даже на мысли о том, что будет дальше. Юрий испытывал от этого молчаливого сговора странное успокоение

3. С той минуты, как в буднях Юры появилась любовница, жизнь перестала быть тяжёлой ношей. Юрию казалось, что всё встало на свои места, что он наконец обрёл то, чего так долго не хватало. Поднимаясь за Полиной по лестнице в ее квартиру, он чувствовал: душа, измученная годами одиночества, нашла своё убежище. Разве не о такой женщине — красивой, понимающей, чуткой — он мечтал с тех пор, как понял, что юношеские грёзы разбиваются о жестокую реальность? Ради этого счастья он больше не станет лгать. Он скажет жене Ирине всё прямо — и будь что будет. Однако под утро, когда Полина, говорившая о чём-то, вдруг замолкла на полуслове и провалилась в глубокий сон, Юрий остался наедине с мыслями. Освободив руку, на которой лежала её голова, он уставился в потолок. Кровать жалобно скрипнула. Полина не проснулась — она дышала так тихо, будто её и не было в комнате. В углу зашевелился накрытый тряпкой попугай, переступил лапами по жёрдочке. Всё здесь было чужим и, как и дочь ее Мила, относилось к нем

2. "И зачем я ей? Страшный, пьяный, к тому же женатый, с дитём... Притащила меня к себе на ночь глядя... Вот куда она меня сейчас проталкивает?" - с трудом пытался сообразить что-то Левин. А Полина решительно толкала его к двери на кухню. Юра вкатился в еще одно незнакомое пространство. Глаза от выпитого плохо ловили фокус, все сливалось в одно пятно, и Полина, ухватившись своими маленькими пальчиками за его объемный, медвежий локоть, направила его в нужное место и потянула к низу. - Посидите пока. Вот табурет. Я мигом все сделаю. И исчезла. Юра безжалостно чесал подбородок. "Ну и фигня!" - у него никак не получалось понять что же в конце концов происходит, чего ради она приволокла его сюда с такой смелостью. Действительно ли только чай пить? У него и дома чая достаточно... Его взгляд скользнул по кухне: кружева на окне, деревянные полочки с баночками. И чем больше он вглядывался в этот безупречный порядок, в эту чистоту, в это ничем не нарушенное спокойствие, тем острее ему хотел

Любовница появилась у Левина в прошлом декабре, когда хоронили замдиректора компании Чижикова. Юрий Левин, конечно, и раньше замечал Полину — стройная, с тёмными бровями вразлёт, проходит по открытой планировке офиса мимо столика, где он с коллегами пьёт растворимый кофе, и почему-то останавливает взгляд только на нём одном. — Смотри, смотри, — каждый раз подталкивал его локтем приятель по перекуру Крылов, — как стелется, а? Левин только мычал что-то невнятное — Полина ему определённо нравилась, наверное, о такой он мечтал в молодости, когда только начинал карьеру. Но сейчас-то что — жена, дочка, ипотека, какие там мечты. Он отводил глаза. А Крылов не унимался: — Да ты вглядись, вглядись хорошенько… Эх, с тобой каши не сваришь, с тюфяком корявым. — И напевал ей вслед какую-то несусветную чушь из новых хитов: «Девочка Полина, сладкая, как малина…» «Малина», — выводил Крылов, и на душе у Левина становилось не по себе, словно его самого задевали. «И что мужчины за народ такой? Ну вот Крыл

6. — Такой немаленький город, а нам с тобой и приткнуться негде, — с горечью сказала Мария Ивановна. — Я бы позвала тебя к себе, но боюсь... Сам понимаешь. — Что ж, — после недолгого молчания ответил Сергей Аркадьевич. — Похоже, выход один — менять жильё. Разъезжаться нам с детьми. В тот же день он объявил о своём решении Егору. Говорил сухо, сдержанно, стараясь не смотреть на сына. Обида перекрыла всё — и прежние тёплые отношения, и годы, прожитые под одной крышей. Казалось бы, Егор должен был осознать, что перегнул палку, и как-то смягчиться. Но нет. Едва услышав о том, что отец собирается разменивать квартиру, он только сильнее ожесточился. — Это что же получается? — закипел Егор. — Мы вчетвером будем ютиться в какой-нибудь двушке в панельной пятиэтажке? И что на твои деньги можно купить нормального? Спасибо, не ожидал! — Но мне тоже надо где-то жить! — голос Сергея Аркадьевича дрогнул. — Вы что, с ума сошли на старости лет? — вмешалась Люся. — О внуках подумайте, если уж их любите.

5. — Нет, мама, он для нас чужой человек, даже слышать ничего не хочу. Ну придумала! Будет правильно, если ты пойдешь к нему жить, а не он к нам, как приживала... Вот такой ответ получила на свои признания Мария Ивановна от дочери. И именно такой отповеди она накануне боялась. Поэтому не сразу решилась открыть дверь квартиры ключом. Стоит только войти — и та удивительная, почти сказочная жизнь, что осталась на юге, растает, будто её и не было. Начнётся прежняя — серая, тягучая, которая ее обезличивала, где дни мелькают одинаково, не оставляя следа. Но она подумала о Сергее Аркадьевиче — о том, что он ждёт её завтра, что он есть на свете, — перевела дыхание и вставила ключ в замок. К двери тут же подошла дочь, Кристина. Она удивлённо, а потом радостно всплеснула руками: — Мама? Вот это сюрприз! Сегодня разве двадцать девятое? Я и забыла! Только что про тебя думала — и вот ты! — Она быстро, почти не глядя, чмокнула мать в щёку, подхватила чемодан и крикнула в глубину квартиры: — Девчонк

4. Она позволила ему заботиться о себе. И это оказалось удивительно приятно — чувствовать себя не просто женщиной, а той, о ком беспокоятся, кого оберегают. Они только что вышли из моря, и Мария Ивановна вертела головой, оглядывая покрасневшие после холодной и солёной воды плечи. Сергей Аркадьевич осторожно прикасался к ним — к правому, к левому — и с беспокойством спрашивал: — Не замёрзли? — Нет... — Всё равно я вас укрою, — говорил он и накидывал ей на плечи махровое полотенце. Когда это было? Да и было ли вообще, чтобы кто-то вот так за ней ухаживал, проявлял такую трогательную заботу? Как это было замечательно — просто до слёз. Погода все дни стояла чудесная. Временами было не просто тепло, а даже жарко — по-настоящему, по-южному. Сотни, если не тысячи отдыхающих загорали, лежали на песке и гальке, прятались под тенты от полуденного солнца, играли в мяч на берегу. Из динамиков вдоль пляжа тихо звучала музыка. Торговцы с больших лотков продавали фрукты — хурму, мандарины, виноград,

3. «Какой позор, — лихорадочно думал он, почти бегом удаляясь от здания. — Какой неслыханный, дурацкий позор! И ведь надо же было именно мне... В первый же день...» Из дверей мацестинского корпуса Сергей Аркадьевич вылетел словно ошпаренный. Лицо его пылало багровым румянцем, на лбу выступила испарина, а взгляд был устремлён куда-то в сторону, лишь бы ни с кем не встречаться глазами. Он быстро зашагал по аллее и чувствовал, как под халатом всё ещё горит тело — то ли от горячей ванны, то ли от невыносимого стыда. Он свернул в тенистую боковую аллею, где никого не было, остановился, прислонившись спиной к стволу старого кипариса, и перевёл дыхание. В ушах всё ещё стоял тот дружный, оглушительный хохот — хором смеялись и женщины, и мужчины, все, кто сидел в коридоре в ожидании своей очереди. А этот визгливый женский голос: «Итальянские, тончайшие!» — Сергей Аркадьевич зажмурился и помотал головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. «И зачем я только надел эти чёртовы...» — он не договор

2. И чем она его зацепила? Обычная женщина. Стоит у колонны с глазами печальной лани. Не молодая, не старая... Похожая на цветок, лепестки которого уже не тугие, но ещё не начали облетать. Видно, что в молодости она была очень красивой. Теперь же это ухоженная дама под пятьдесят, стареющая естественно, безо всяких новомодных вмешательств. Он двинулся дальше вместе с очередью к окну регистрации, но в сознании засела смутная ассоциация с забытой мелодией юности — той, что слышалась из проигрывателя в пионерском лагере. Казалось, он встретил в глазах этой женщины что-то ценное, дорогое - оставленные в далёких днях свежесть и наивность, вот это легкомысленное "а вдруг?", вот эти решительные попытки найти "ту самую душу-половинку". После, поднявшись на эскалаторе к линии фудкортов, Сергей Аркадьевич механически хотел было заказать пирожное с чаем, но, увидев цены, присвистнул, и решил ограничиться невесткиными пирожками с компотом. Тем более, насколько он знал, к выходам на посадку не про

И зачем ему всё это надо? Да в гробу он видел эти грядки, тяпки и антоновские яблоки! Сергей Аркадьевич в сердцах швырнул доску, которую собирался прибить на место дырки в заборе, и хмуро оглядел дачный участок. Отчетливо, как красный флаг, замаячило перед ним полное одиночество. "Нет, жить так больше нельзя! - подумал он, - живу в кругу семьи, при работе, а ведь одинок, никому не нужен!" И это одиночество встало перед ним впереди так отчетливо, будто вывесили перед носом красный флаг. А со стороны ведь всё хорошо: есть сын, внуки, на работе его уважают, даже премии выдают. Да всё нормально! Ещё два года - и пенсия по выслуге лет. Но вдруг, как червячки, выглянули из каких-то недр вот такие невесёлые мысли. И куда время так летит? Что будет с ним через два года? Разве мужики долго живут? Если не инсульт хватит, так рак сожрет, или другое что. А ведь еще вчера, казалось бы, его затягивали дачные хлопоты: все думал, рассчитывал как подешевле да попрочнее. И вдруг отпало желание резко.