Жизнь за городом

— Мама, ты же сама врач на пенсии и отлично понимаешь, что в шестьдесят два года лишние метры только убирать тяжело: нашей семье твоя спальня с балконом в липовый сквер нужнее, а тебе за бархатной ширмой в кухне-столовой у окна будет тепло и уютно — тонометр и чайник под рукой, потом ещё спасибо нам скажешь! — с самой нежной улыбкой произнесла дочь Юлия в семь часов утра четверга, ставя передо мной на кухонный стол фарфоровую чашку с только что налитым травяным чаем. Я сидела за дубовым столом своей просторной двухкомнатной квартиры в сталинском доме в сиреневом кардигане, глядя то на дымящуюся чашку, то на зятя Кирилла, который с деловым видом уже переносил из моей двадцатиметровой изолированной спальни с высоким французским балконом мои медицинские справочники и складывал их на подоконник кухни-столовой за заранее установленной вчера вечером складной деревянной ширмой. — Юлия, останови Кирилла и верните мои книги на полку в спальню, — спокойно и твёрдо сказала я, не прикасаясь к пос

— Мама, твои лимонные деревья и камелии только сырость в квартире разводят, а нашей семье угловая комната с панорамным окном нужнее под студию Глеба, так что перенесём твою кровать в тёмный альков за гардеробной — там ни один луч света спать не помешает, потом ещё спасибо нам скажешь! — бодро заявила дочь Ксения в восемь утра среды, выдергивая из розетки шнур моей фитолампы и таймер увлажнителя. Я вошла в свою восемнадцатиметровую угловую комнату с лейкой и деревянной лопаткой для рыхления грунта и остановилась на пороге. Мой тридцатидвухлетний зять Глеб в чёрной толстовке уже снял с подоконника три взрослых плодоносящих куста павловского лимона и редкую белую камелию, которую я двенадцать лет назад вырастила из черенка ботанического сада, и выставлял тяжёлые керамические вазоны прямо на бетонный пол открытого ноябрьского балкона, где термометр за стеклом показывал плюс два градуса. — Глеб, немедленно занеси кадки с лимонами и камелией обратно в тепло, — твёрдо сказала я, ставя лейку

Жених Николай Иванович, с которым мы полгода готовились к тихой, достойной свадьбе и уже подали заявление в районный ЗАГС, явился ко мне домой в пятницу вечером за семь дней до росписи не с цветами, а вместе со своим тридцатидвухлетним сыном Денисом и прямо за кухонным столом потребовал, чтобы я отложила на три года платную микрохирургическую операцию по восстановлению слуха моей восьмилетней внучке-сироте Дашеньке, а все накопленные мной на специальном счёте шестьсот пятьдесят тысяч рублей завтра же утром сняла и отдала им на выкуп из банковского залога их прогулочного речного катера. Я, Светлана Георгиевна, пятьдесят пять лет, учитель начальных классов высшей категории, четыре года назад после гибели единственной дочери в автокатастрофе ставшая для маленькой Даши и бабушкой, и мамой, сидела у самовара и смотрела на человека, которому ещё час назад собиралась доверить свою жизнь. — Светочка, ну ты же умная, образованная женщина, должна понимать мужские приоритеты! — веско, с бархатны

Татьяна вытерла сухим бумажным платком никелированную ручку входной двери своей наследной двухкомнатной квартиры на улице Речной, где её ключ только что упёрся в чужую латунную личинку, а из-за распахнувшейся изнутри створки на неё спокойно смотрела золовка Диана в домашнем велюровом костюме, пока за спиной Дианы в глубине прихожей прятались Татьянин родной отец Борис Кузьмич и муж Константин. На календаре стояло тридцать первое октября, первый день школьных осенних каникул, до начала календарной зимы оставался тридцать один день, и Татьяна приехала сюда после смены в аптеке, чтобы снять показания водяных счётчиков и проверить прогрев новых чугунных батарей, которые она поменяла в сентябре. Татьяна не закричала и не отступила на лестничную площадку. Она спокойно убрала бесполезную связку ключей в карман осеннего полупальто, переступила через высокий дубовый порог квартиры, доставшейся ей после смерти мамы, и посмотрела на три растерянных лица под яркой лампой прихожей. Странно, но вну

Меня зовут Полина, и тридцать первого октября, вернувшись из двухнедельного пульмонологического санатория прямо на семейный обед в ресторан торговой галереи на Петровке, я увидела, что за столом рядом с моим мужем Денисом и свекровью Алевтиной Юрьевной сидят моя тридцатилетняя золовка Варя в моей итальянской норковой шубе цвета тёмного шоколада и девятнадцатилетняя племянница свекрови Милана, на пальце и в ушах которой сверкал мой фамильный золотой гарнитур с цейлонскими сапфирами, доставшийся мне от бабушки. — А ты чего так уставилась на нас, Полиночка, порадуйся за девочек! — с лучезарной безмятежностью произнесла свекровь Алевтина Юрьевна, поправляя кружевной воротник своей блузки, когда я остановилась у гардеробной вешалки ресторана и взяла за рукав собственную норковую шубу, которую Варя небрежно повесила поверх чужих курток. — Пока ты две недели в своём санатории воздухом дышала, мы с Денисом провели разумную ревизию в твоём шкафу! В нашей семье хорошие вещи не должны лежать мёр

— Пока ты будешь отдыхать в санатории, за нашим домом присмотрит моя кузина Диана, я уже оформил на неё договор доверительного управления усадьбой, так спокойнее! — тридцатиоднолетний внук Тимур стоял со мной на каменном крыльце моего двухэтажного дома и бережно протягивал мне зелёную пластиковую папку с курортными бланками. — Ну посуди сама, бабушка Элла, тебе в шестьдесят восемь лет одной в доме весь ноябрь сырость глотать вредно для бронхов, а тут горячие радоновые ванны на сорок дней и полный пансион! Я поправила воротник серого вязаного свитера, коснулась пальцами маленьких жемчужных серёжек в ушах и внимательно посмотрела на бородатого внука. Мой каменный двухэтажный дом с тёплой застеклённой верандой, просторной гостиной и четырьмя спальнями стоял в самом живописном месте старого дачного посёлка, в пяти минутах ходьбы от соснового бора и железнодорожной станции. Тридцать лет мы с покойным супругом, главным архитектором района, вкладывали в этот дом каждую копейку: складывали ка

В пятницу перед ноябрьскими праздниками мои родители — папа Геннадий Викторович и мама Нина Павловна — пришли в наше с мужем Максимом швейное ателье-мастерскую в разгар приёмки зимних заказов с жёлтой картонной папкой в руках и прямо при закройщицах объявили, что с первого ноября управляющей и главной хозяйкой цеха становится моя младшая сестра Алёна, а мы с Максимом переводимся на рядовой оклад! Но чтобы стало понятно, почему мои собственные отец и мать решили одним росчерком пера отобрать дело, которое мы с мужем поднимали с нуля четыре года, расскажу предысторию этого помещения на улице Пушкинской. Четыре года назад мы с Максимом — я конструктор-модельер верхней одежды, а Максим мастер по ремонту и наладке промышленного швейного оборудования — решили открыть собственное ателье по пошиву зимних пальто, дублёнок и корпоративной формы. Нам нужно было помещение на первом этаже с отдельным входом. В то время у моего папы Геннадия Викторовича пустовало старое полуподвальное нежилое помещ

— Мама, у Риммы Эдуардовны от низких потолков мигрень начинается, ей как гостье и моей свекрови нужна просторная зала с роялем, а ты в шестиметровой комнате за кухней отлично устроишься — там до чайника два шага, потом ещё спасибо нам скажешь! — ласково проговорила дочь Алиса в семь часов утра субботы, складывая в дорожную сумку мои нотные сборники с пюпитра. Я стояла в бордовом бархатном кардигане посреди своей двадцатидвухметровой музыкальной гостиной с лепным потолком, а рядом с Алисой, хозяйски оглядывая старинную бронзовую люстру на двенадцать свечей, прогуливалась её свекровь Римма Эдуардовна, приехавшая накануне вечерним поездом из Ростова. На паркете у дверей уже лежали два свернутых матраса и чемоданы сватьи, а крышка моего кабинетного рояля «Август Фёрстер», за которым я тридцать пять лет готовила учеников к консерваторским конкурсам, была почему-то откинута настежь. — Алиса, положи клавиры Баха обратно на пюпитр, — спокойно произнесла я, подходя к инструменту и аккуратно за

Зять Кирилл привёз свою маму Римму Аркадьевну зимовать на мою дачу в Берёзовке в начале ноября и сразу повесил на дверь моего утеплённого кирпичного курятника пудовый амбарный замок, заявив, что они разводят там редких японских перепёлок, которые от любого сквозняка и чужого взгляда перестают нестись. Я, Вера Кузьминична, шестьдесят один год, из которых тридцать шесть я преподавала физику в районной гимназии и умела по звуку трансформатора определить скачок напряжения в сети, стояла у заснеженного крыльца с сумкой продуктов и смотрела на красную цифру на новом электросчётчике. — Вера Кузьминична, вы только к птичнику близко не подходите и в окошко не стучите! — с порога запела Римма Аркадьевна, выходя на веранду в моём пуховом платке и моих же валенках с калошами, хотя своих вещей она привезла четыре баула. — У нас там маточное поголовье сидит, порода «Императорский фараон»! Птица нежная, пугливая, чуть чужой человек тень отбросит — у них сразу стресс и линька начинается. Кирюша специ

— Поставим забор посередине участка, чтобы ты не боялась, бабуля! — двадцатисемилетний внук Глеб покачал на ладони массивный латунный висячий замок и развернул передо мной сложенный вчетверо синий чертёж. — Заднюю половину сада с теплицей и баней мы уже оформили в пользование на Маринину сестру Жанну, так спокойнее! Тебе одной в доме и вокруг двенадцати соток обходить тяжело, а Жанна тут порядок наведёт и от чужих глаз прикроет! Я вытерла руки о тёмный садовый фартук, поправила воротник горчичной шерстяной кофты и посмотрела за спину внука. Поперёк моего старого яблоневого сада — прямо между крыльцом веранды и застеклённой зимней теплицей, которую покойный муж сварил из стального уголка тридцать лет назад, — двое наёмных рабочих в брезентовых куртках уже вбивали кувалдой железные столбы и разматывали рулон оцинкованной сетки. А у двери рубленой бани стояла родная сестра Глебовой жены — тридцатидвухлетняя Жанна в ярко-жёлтом пуховике — и деловито командовала, куда складывать мешки с то