Балакаев Цецен Алексеевич

Цецен Балакаев Сахалинский рассказ На приветливое явление кита взору сахалинцев 20.08.2026 I. Корсаков просыпался медленно, как старый моряк после долгого плавания. Туман стелился над бухтой, и очертания портовых кранов казались тенями исполинских животных, пришедших на водопой. Вода в заливе Анива была неподвижной, серой, и только редкие чайки нарушали её гладь своими пронзительными криками. Николай Петрович, капитан небольшого прогулочного катера «Моллюск», стоял на причале и смотрел на море. Семьдесят три года жизни, сорок два из которых он провёл на воде, не могли притупить его утреннюю привычку – перед выходом в рейс просто постоять, посмотреть, подышать. Запах соли, водорослей и старого дерева – запах его жизни. Рядом возился Димка – молодой парень, которого Николай Петрович взял помощником в начале лета. Димка был из тех, кто приезжает на Сахалин за романтикой, а находит тяжёлую работу, холод и тоску по дому. Но пока держался, и старый капитан это ценил. – Дядя Коля, сегодня по

Цецен Балакаев Повесть о вере, подвиге и возвращении Глава первая. Два часа пути Село Троицкое лежит в одиннадцати километрах от Элисты – ровно столько, чтобы крестьянин мог дойти пешком за пару часов. Дорога прямая, через ковыльную степь, и Семён Тимофеевич Бондаренко знал каждый её поворот. Он родился здесь в 1890 году и помнил времена, когда по воскресеньям колокольный звон Крестовоздвиженской церкви разносился над всей округой, и в храме яблоку негде было упасть – русские и калмыки стояли плечом к плечу, молились одному Богу, пели одни песнопения. Но тридцатые годы перечеркнули всё. Семёна раскулачили – отобрали дом, скотину, зерно. Он с женой Марией Павловной ютился в чужой избушке, батрачил за кусок хлеба, а по ночам молился перед маленькой иконой Богородицы, которую удалось спасти. Троицкий храм закрыли в 1937-м, священника арестовали. Семён тогда сказал Марии: «Господь не в брёвнах живёт. Он в сердцах. Пока мы дышим – мы с Ним». Душа его, однако, рвалась к общему молению. И он

Цецен Балакаев Далеко на краю света, там, где студёное море встречается с небом, а земля дымится паром из своих недр, лежит остров Парамушир. Айны, древние люди этих земель, называли его «широким островом» и верили, что он покоится на спине исполинского кита, погружённого в вечный сон. Но кит этот спит чутко, и когда ему снятся тревожные сны, он шевелит могучим хвостом, и тогда океан пробуждается. С незапамятных времён среди рыбаков и охотников, среди женщин, ждущих мужчин у берега, и среди детей, рождённых под свист ветра, передавалась из уст в уста одна легенда. Легенда о том, что в глубинах, куда не проникает свет и где молчат даже киты, обитает неведомая сила. Её не видно, её нельзя поймать или задобрить дарами. Она спит веками, а затем просыпается с оглушительным рёвом, который слышат даже камни. Люди прозвали её Ревущей волной. Это не просто вода, не просто шторм. Это дыхание самого океана, его гнев и его предупреждение. Ибо те, кто живёт на Парамушире, знают: море здесь – не кор

Цецен Балакаев (Бит: Энергичный, с азиатскими мотивами и тяжелым басом. Звук корейского барабана Чангу.) Интро: Эй, Сахалин! Ветер с моря... Слушай историю, помни про корни. Это ритм тех, кто связал две земли, Встань, кто слышит! Поехали! Куплет 1: Август, солнце встает над сопками, Память стучит в такт с корейским говором. День Освобождения – не просто дата, Это голос отцов, завещание брата. Здесь, за проливом, где туманы седые, Живут поколения, души стальные. Мы пришли сюда с огненной верой, Чтоб строить жизнь, открывая двери. Припев: Это рэп сахалинских корейцев! Здесь кровь горяча, как лава в колодцах. Мы сохраним язык и обычай, Но сердцем мы с Россией – отчизной! На одной земле мы работаем, дружим, Строим будущее, которое нужно! Одна семья, один путь и причал – Сахалин наш дом, наш общий очаг! Куплет 2: От рыбных промыслов до новых строек, Наш вклад в регион – он весом и стоек. Учителя, врачи, бизнесмены – Мы часть страны, мы здесь – не тени. И в час, когда Родина просит защиты, Н

Цецен Балакаев На последнее извержение Ключевской сопки сегодня В сердце Камчатки, где земля дышит огненным жаром, а небо помнит шаги древних богов, возвышается седой великан Ключевской. Он — старший брат в семье исполинов, страж Тихоокеанского кольца, чья глава упирается в облака на четыре тысячи восемьсот пятьдесят саженей. Но было время, когда даже его каменное сердце дрогнуло. Случилось это в пору, когда солнце стояло в зените, а ветры приносили запах дальней океанской соли. Внезапно, без предупреждения, дрогнула восточная стена его кратера. С грохотом, подобным удару гигантской секиры, фрагменты древних скал рухнули в бездну Апахончичского желоба. Это было подобно тому, как если бы у воина выбили щит: зияющая рана открылась в теле вулкана, и оттуда хлынули потоки пирокластики — раскаленные реки, несущие смерть и обновление. Младшие братья, вулканы-стражи, замерли в тревоге. Шивелуч, буйный и своенравный, уже метал в небо свои гневные копья пепла, вздымая их на двенадцать кил

Сам написал – сам нарисовал. Квалификация повышается не по дням, а по часам. Готовлю выставку по пьесе - полноцветные сцены жизни Августы в 5, 10, 15, 25, 35 и 45 лет в Москве, Петербурге, Женеве, Неаполе и Ивановском монастыре, а так же Чимарозы, Паисиелло, Таракановой, Шувалова и Орлова. Такого - не увидите нигде. Подписывайтесь на мой канал и отслеживайте развитие проекта. Текст пьесы здесь: Часть 1: Часть 2: Часть 3: Часть 4: Часть 5: Часть 6: Августа в Женеве, в 1765 году: Августа в Неаполе, в 1774 году:

Научился рисовать, благодарение бурханам. Хочешь - не хочешь, переходишь на конвейер сборочной линии «задумал - написал - оформил - издал». Обучение издании книг на очереди. Очевидное достоинство: оформление своего замысла, без посторонних штампов и идей. В этом постере - изображение кутуликской чайной Войнова, которую списал Вампилов в пьесе. Не нужно никому объяснять замысел - делай сам. Текст пьесы здесь: Афиша иркутской читки здесь: Ожившая афиша здесь:

Цецен Балакаев Из цикла «Голландские повести и рассказы» Записки на немецком языке, обнаруженные мною в архиве барона ***, бывшего голландским посланником в России, в его замке в Арнеме. Дорогой мой читатель, если ты, подобно мне, провёл последние полгода в блистательном, но шумном Париже, где каждый миг – либо спектакль, либо интрига, а воздух пропитан духами и праздным любопытством, то переход к иному образу жизни кажется не просто переменой декораций, но истинным нравственным перерождением. Именно это чувство, смешанное с любопытством и некоторой усталостью от излишеств, испытывал я, ступая на землю Соединённых Провинций. Мы – я и мой воспитанник, молодой граф Алексей ***, которому судьба уготовила блестящую карьеру при дворе Екатерины Великой, – пересекли границу у города Нимвегена, или, как его называют на местном варварском наречии, Неймегена. Здесь, на берегу реки Ваал, я впервые с полной отчётливостью осознал, что мы покинули континентальную, исполненную величия и зачастую бес

Цецен Балакаев Флорентийская фреска О, благородные слушатели, склоните головы к моей речи, ибо я поведаю вам историю, от которой даже каменные стены палаццо Веккьо, казалось бы, содрогнутся. Это не сухая хроника, не перечень дат и сражений, а живая плоть и кровь давно ушедшей эпохи. Сегодня я расскажу вам о Мессере Манно Донати, последнем истинном рыцаре Флоренции, чья жизнь была подобна трагедии, написанной рукой самого Данте Алигьери, – в ней было всё: гордость и падение, любовь, от которой разрывается сердце, и слава, которая оказалась горше пепла. Флоренция времен его юности была подобна растревоженному осиному гнезду. Город башен – так называли её поэты, и в этом имени звучала и гордость, и угроза. Повсюду высились каменные громады, напоминающие о тех временах, когда знать правила безраздельно. Но те времена ушли безвозвратно. Усечённые по приказу «Первого народа» башни грандов теперь стояли, словно обрубленные пальцы, напоминая о том, что и старые роды можно укротить. Внизу, на ш

Цецен Балакаев Сказание о житии блаженной Гертруды ван Оостен, иже наречённая «С Востока» В лето от Рождества Христова тысяча триста двадцатое, егда земля Нидерландская цвела градами и торжищами, а Русь ещё иго татарское несла на раменах своих, жила в предместье Гаагском, Фоорбургом наречённом, девица простая именем Гертруда. Отца своего и матерь не помнила она богатыми, в скудости великой провождая дни младости своея. Ибо хижина их была убога, трапеза скудна, одеяние грубо, но сердце девическое хранило в тайниках своих искру Божественную, яко свечу, в ночи возжжённую. Когда же минуло Гертруде пятнадцать лет, отправилась она в град Дельфт, славный своими каналами и храмами, дабы поступить в услужение к людям добрым. Ибо таков был обычай в землях тех: девицы из бедных семейств нанимались в домá зажиточных граждан, дабы заработать на пропитание и приданое. И речено в Писании: «Не о хлебе едином будет жив человек, но о всяком глаголе, исходящем из уст Божиих» (Мф. 4:4). Но не ведала ещё т