Ирина Ас.

Игорь познакомился с Ларисой в автосалоне, куда приехал выбирать машину. Она работала менеджером по продажам, и её улыбка показалась ему искренней. После смерти жены прошло три года, сын Денис учился в девятом классе, и Игорь всё чаще ловил себя на мысли, что мальчишке нужна женская рука. Не в том смысле, о котором говорят с придыханием, а в самом простом, бытовом: чтобы кто-то следил за порядком в доме, готовил нормальную еду, а не полуфабрикаты из магазина у дома. Лариса была на семь лет младше, воспитывала дочь Ксюшу, десятилетнюю девочку с тихим голосом и привычкой смотреть в пол, когда к ней обращались взрослые. Игорь обратил внимание на эту её особенность ещё при первом знакомстве, когда Лариса привела дочь на воскресный обед. Девочка сидела, сложив руки на коленях, и почти не поднимала глаз от тарелки. — Ксюша у меня стеснительная, — пояснила Лариса, когда Игорь вышел провожать их до машины. — После развода с её отцом она вообще стала замкнутой. Я думаю, ей не хватает мужского

Илья и Марина поженились четыре года назад, и за это время у них не было ни одного отпуска вдвоём. Сначала ремонт в квартире, потом беременность, бессонные ночи, пелёнки, первый зуб, первые шаги. И вот теперь, когда сыну Савве исполнилось четыре, они наконец решились: две недели на море, только они, без ночных пробуждений и утренних капризов. Марина нашла тур ещё в феврале и всё это время они жили этим отпуском, как живут мечтой — берегли её, лелеяли, обсуждали маршруты и рестораны. Вопрос с Саввой решился не сразу. — Твоя мать не может? — спросила Марина вечером за ужином, когда до отъезда оставалась неделя. Илья сосредоточенно жевал котлету. — Моя мать... — он отложил вилку. — Моя мать вроде не против, но я с ней ещё не говорил конкретно. Слушай, а твоя? Она же сидит дома, ей что, сложно? Марина вздохнула. Её мать жила в двухкомнатной квартире, ходила в бассейн, и имела одно неизменное правило: помогать только тогда, когда это удобно ей. — Я позвоню, — сказала Марина, но в голос

Светлана, женщина сорока двух лет, мать двоих детей и жена инженера-наладчика, за три года превратилась из спокойной и рассудительной в дёрганую, вечно настороженную особу, которая вздрагивала от любого стука. Виной тому была соседка снизу — Галина Алексеевна, женщина семидесяти лет, вдова, бабушка двух внучек-погодок, и по совместительству — главный инспектор тишины их подъезда. Началось всё с того, что Света и её муж Дима купили квартиру на четвёртом этаже панельной девятиэтажки, сделали ремонт, перевезли вещи и стали жить. Дети — Соня и Миша, тогда ещё первоклассница и детсадовец, — бегали по коридору, роняли машинки, прыгали на диване, словом, вели себя как дети. Внизу жила Галина Алексеевна. И в первый же месяц она поднялась к ним. Не скандалить, нет, она была вежлива, даже мила. Сказала, что у неё больное сердце, что она плохо спит, что внучки приходят к ней по выходным, и им мешает любой шум. — Я всё понимаю, детки есть детки, — говорила она тогда, стоя на пороге и заглядывая

До тридцати пяти лет Вера и Гриша жили вдвоём. И эта жизнь была вполне сносной: крепкий дом на краю Ключёвки, хозяйство, огород, пасека за оградой, две коровы, куры. Гриша работал на пилораме у брата, Вера держала дом и огород, и всё у них было как у людей, кроме одного — не было детей. Сначала они не тревожились, молодым всегда кажется, что времени впереди навалом, что вот ещё год, ещё два, и всё случится само. Потом Вера начала ездить: сначала в районную больницу, потом в область, потом к какой-то бабке в Заречье, которая поила её горькими отварами и велела молиться. Гриша поначалу посмеивался над её поездками, а потом перестал и он, потому что в доме с каждым годом становилось тише, и эта тишина давила обоих. Свекровь, Прасковья Ниловна, женщина прямая и языкастая, начала заводить разговоры, от которых у Веры сводило скулы. — Я в твои годы уже троих подняла, — говорила она, гремя ухватом. — Может, тебе к доктору какому особенному? — Мама, — вмешивался Гриша, хотя сам уже извёл

1980 ГОД. Желтый «ЛиАЗ» уже прикрывал двери, когда Танька Сомова, запыхавшаяся, с растрепавшейся косой и съехавшим набок коричневым ранцем, в последний момент втиснулась в салон. Двери с шипением сомкнулись за её спиной, автобус дернулся и покатил по маршруту. Танька стояла, привалившись к поручню, и пыталась выровнять дыхание. Отдышавшись, она поправила фартук – белый, накрахмаленный, с оборкой по краю. Провела ладонью по косе, проверяя, на месте ли бант, и, убедившись, что светлый капроновый бант держится, зажала в кулачке пятикопеечную монету. В автобусе было полупусто – утренний час пик ещё не начался, и Танька прошла вперёд, к кассе, что крепилась возле кабины водителя. Опустила монетку в прорезь, услышала, как она звякнула внутри, и оторвала билет от рулона. Отвела взгляд в сторону, уставилась на окно, за которым проплывали дома. Она загадывала желание. Делала это всегда одинаково – сначала придумывала, что попросит у судьбы, а потом, только когда желание было готово, опускала г

Анна Соловьёва всегда знала, чего хочет. В двадцать семь она уже была ведущим менеджером по развитию в крупной IT-компании, в двадцать девять вышла замуж за Дмитрия, который руководил отделом разработки в том же холдинге. К тридцати трём годам она имела выстроенную, как чертёж, жизнь: квартира мужа в центре, машина, две поездки в год, абонемент в фитнес-клуб и абсолютная уверенность в завтрашнем дне. Она даже отпуск по уходу за ребёнком расписала заранее — ровно два года, ни месяцем больше, потому что дальше начинался новый виток карьеры, и Аня не собиралась терять ни одного дня из этого графика. Дима, высокий, спокойный, полностью разделял её подход к жизни: они оба вышли из обычных семей и знали цену дисциплине. В их доме всё было рассчитано: покупки по списку, ремонт по смете. Даже ссорились они не переходя на личности и заканчивая спор, как только становилось ясно, чья позиция сильнее. Аня считала себя человеком без иллюзий, а Диму человеком без лишних эмоций. Им казалось, что

Когда они познакомились, Максим показался ей основательным, даже немного старомодным в хорошем смысле. Он открывал перед ней двери, подавал пальто, говорил негромко и уверенно, как человек, который знает, чего хочет от жизни. Инга работала операционистом в банке. Не Бог весть какая должность, но зарплата была приличная, стабильная, и она ею гордилась, потому что привыкла рассчитывать на себя с девятнадцати лет, когда уехала из поселка в город с одним чемоданом и твёрдым намерением не возвращаться. Максим работал в автосервисе старшим мастером, руки у него были золотые, и клиенты шли к нему косяком, оставляя щедрые чаевые за срочность и качество. Полгода конфетно-букетного периода пролетели как один выдох, а потом они решили съехаться. И вот тут-то, на пороге съёмной однокомнатной квартиры с дешёвыми обоями и скрипучей тахтой, и прозвучал тот самый вопрос, который Инга потом будет вспоминать с горькой усмешкой. — У нас в семье всегда так было, — сказал Максим, разбирая сумку с продукт

Ева сидела на подоконнике и болтала ногой, когда Марк впервые заговорил с ней не о работе. Она тогда только устроилась в отдел аналитики, а он, старший менеджер, показывал ей, где находится кофейный автомат и как обходить складские отчёты. Ей было двадцать четыре, ему тридцать четыре. Эта разница эта казалась ей тогда чем-то незначительным, вроде разницы между двумя сортами кофе, которые всё равно наливались из одной машины. — Ты знаешь, что у меня жена и сын? — спросил он прямо. Ева удивилась не самому факту, а тому, что он сказал это так, будто предъявлял пропуск на закрытую территорию, где ей, возможно, не стоило находиться. — Знаю, — ответила она. — И что? — И ничего. Просто чтобы ты знала. Она тогда не придала значения. Через месяц они целовались в его машине на парковке торгового центра, и он говорил, что с женой всё давно закончилось, что они просто живут как соседи, что сын единственное, что их держит. Ева слушала и кивала, потому что в двадцать четыре года очень легко вериш

Мой друг Виталик Собакин — да-да, фамилия у него такая, ирония судьбы, которую он сам всю жизнь отказывался признавать — кошек терпеть не мог. Это было не мимолётное раздражение, не каприз. Это была глубокая, выстраданная неприязнь. Виталик ненавидел кошек так, как некоторые ненавидят понедельники, варёную морковь — всем нутром, всеми фибрами, с полной самоотдачей. Никакой аллергии у него не было. Но стоило Виталику оказаться в радиусе трёх метров от любого представителя семейства кошачьих, как его лицо приобретало выражение человека, съевшего лимон. Морщился он так, будто ему в нос подсунули носок после трёхдневного похода. — Шерсть! — восклицал он, отряхиваясь, как будто его обсыпали пеплом. — Она везде! На мебели, на одежде, в воздухе! Я дышу шерстью! Мяуканье Виталика особенно бесило. Он утверждал, что это не звук, а «акустическое насилие», и что любой кот мяукает исключительно с целью позлить лично его, Виталика Собакина. А уж их вечное желание ласкаться... О, это была отдельная