ЖЖ | Семейные драмы

Телефон завибрировал на разделочном столе, когда Вера доставала из духового шкафа последний лист с корзинками. Руки были по локоть в креме, и она подхватила трубку большим и указательным, теми двумя пальцами, что остались почти чистыми, зажала между ухом и плечом. Бывший частил, глотал окончания слов. Вера не сразу собрала из этой скороговорки смысл. Потом собрала. – Ксюху забери к себе, Вер. Не тянем мы ее. Он повторил это свое «не тянем» дважды, и во второй раз в нем не осталось ни капли неловкости, только раздражение человека, который уже все для себя решил и ждет, чтобы с ним согласились. Новая жена вымоталась, младший орет по ночам, комната одна на всех, а тут Ксюша со своими альбомами и красками по всему подоконнику. Вера опустила телефон в карман фартука и какое-то время разглядывала свои ладони, мелкие светлые крапины ожогов вдоль костяшек. Каждое утро она снимала эти горячие листы почти голыми руками, до открытия, пока в цеху никого. Ксюша. Ее Ксюша, которая звонила по вечера

Раз в месяц Тамара садилась сводить домашние счета, и этот вечер ничем не отличался от прочих. Геннадий досматривал в комнате футбол, а она разложила на кухонном столе ноутбук, открыла выписку по их общей карте и повела пальцем по строчкам, сверяя каждую с тем, что помнила. Обычные расходы: коммунальные платежи, бензин на его машину. Отдельно – ее квартальные налоги. Все, что она и так знала почти наизусть. И среди привычного – перевод. Восемь тысяч, частному лицу, с инициалами получателя, которых она не узнала. Тамара пролистала на месяц назад: тот же перевод. И еще на месяц. Ровно, из раза в раз, будто по расписанию, с самой осени. Сначала она подумала на какого-нибудь мастера или старый долг. Потом раскрыла в приложении, кому именно уходят деньги, и несколько секунд смотрела на имя. Жанна. Жанна была первой женой Геннадия. Он развелся с ней почти тридцать лет назад, задолго до знакомства с Тамарой, и вспоминал о ней всего пару раз за все годы, оба раза кривясь: неуравновешенная, в

Звонок в нашу дверь дребезжал у всех по-разному, и за три года я выучила эту азбуку наизусть. Соседка снизу тыкала кнопку робко, чуть виновато. Курьеры жали два раза и сразу отходили. А мать Глеба вдавливала кнопку и держала, долго, с нажимом, пока не откроешь. В тот вечер звонок тянулся долго. Глеб был в рейсе где-то под Челябинском, домой обещал вернуться дней через пять. Свекровь знала его график лучше меня и приезжала всегда, пока сына нет дома. Раз он за баранкой, невестку можно и поучить уму-разуму. Я открыла. Куда деваться. – Ну чего застыла, – сказала Клавдия Егоровна вместо приветствия и прошла в прихожую, не разуваясь. – Внук где мой? Даня возился в комнате, строил из кубиков гараж для машинок. Ему было три с небольшим. Он недавно начал сам проситься на горшок и страшно этим гордился, каждый раз тащил меня за палец показывать. Свекровь опустилась рядом с ним на корточки, а я ушла на кухню ставить чайник. Достала чашки, вазочку с сушками. Руки делали привычное, а внутри натяги

Валерию исполнялось пятьдесят семь, и застолье он затеял с размахом, какого не бывало даже на круглые даты. Гостей позвал человек десять, из них половину – с работы, чтобы было перед кем держать спину прямо. Галина два вечера подгоняла ему сорочку, которую он купил на размер меньше в расчете, что похудеет к лету, и вот теперь сорочка сидела впору, а Валерий об этом даже не вспомнил. За столом он поднялся с рюмкой, обвел глазами гостей и кивнул в сторону жены. – Вот, полюбуйтесь. Двадцать восемь лет за мной как за стеной. Я тружусь, а она себе занятие нашла, строчит чего-то на машинке. Пусть, мне не жалко, лишь бы дома сидела да не скучала. Стас, его приятель и сосед по гаражу, хохотнул и добавил, что у каждой хорошей хозяйки должна быть отдушина. Гости заулыбались. Галина поднялась, подлила в салатницу заправки и ушла на кухню за горячим. Она давно научилась уходить в такие минуты не обиженно, а по делу, будто ее там и вправду ждала кастрюля. Кастрюля ждала. Галина сняла крышку, по

Дениса она не ждала. В субботу около полудня позвонили в дверь – длинно, уверенно, как звонят люди, привыкшие, что им открывают сразу. На площадке стоял сын, а рядом незнакомая женщина в светлом пальто, с бумагами в руках и той приветливой собранностью, по которой узнаешь человека при деле. – Мам, ну наконец-то, – сказал Денис и шагнул внутрь, не дожидаясь, пока его позовут. – Это Элла, она по недвижимости. Мы сейчас все обсудим, ты не переживай. Надежда Ивановна посторонилась. За тридцать пять лет она научилась узнавать этот его тон, бодрый и уверенный, каким он в детстве сообщал, что двойку почти исправил. Гостья вошла следом, окинула прихожую быстрым оценивающим взглядом, привычно прикидывая метраж. Дачу под Тулой, в товариществе за Щекино, Надежде Ивановне выделили давно, еще от трикотажной фабрики, где она отработала всю жизнь. Участок записали на нее, дом на нем поставил ее отец, Денисов дед, своими руками, и до последнего своего лета сам подвязывал там виноград. Надежда Иван

Некоторые вещи забыть невозможно. Ну никак. Простить – можно. А вот стереть из памяти саму картинку - нет. Меня зовут Лида. Замуж я собралась поздно. э Пока однокурсницы возили детей на подготовку к школе, я подписывала договоры у выставочных стендов и ночевала в командировочных гостиницах чаще, чем в своей постели. Работа у меня такая, организатор выставок, вечно на колесах: то стенд не привезли, то заказчик за сутки до открытия меняет всю концепцию. Я привыкла разруливать сама и повторяла себе, что семья подождет. Дождалась – появился Глеб. Обещаний он никогда не раздавал. Геодезист, днями на стройплощадках, домой приходил серый и молчаливый, но стоило в квартире чему-то заскрипеть или потечь, брал инструмент и чинил, пока я еще собиралась попросить. Расписались мы буднично, без гостей и тамады, и почти сразу я узнала, что жду ребенка. * * * Тамара Ильинична, свекровь, приняла новость как личную заслугу. Тридцать лет заведовала детским садом, распоряжалась чужими детьми и распор

Валера заявился без предупреждения. В субботу, когда Аня возилась с коробками, запиликал домофон. Открыла сразу, потому что уверена была – курьеры привезли наконец шкаф. А в дверях стоял отчим. – Ну, показывай хоромы, – сказал он и в грязных ботинках прошел в прихожую. Аня так и осталась стоять у порога. За три месяца, что она оформляла эту квартиру и торговалась с продавцом за каждую тысячу, отчим не позвонил ни разу. А теперь вдруг заявился и шастал по ее квартире, прицениваясь. Прошелся он по всем комнатам, заглянул на кухню. – Двушка, значит... – он присвистнул. – Ну, что сказать… Хорошо устроилась. Аня тряхнула головой. – Валер, я занята. Что ты хотел? Он плюхнулся на табуретку, широко расставил колени и глянул на нее снизу вверх. – Продавать ее будешь, – отрезал он. – Продашь, а половину отдашь мне. По-семейному так положено. Я вас с матерью поднимал, в институт тебя возил на своем горбу. Мне, Анька, деньги срочно нужны. Пора и совесть иметь, добром за добро, что называется… Аня

Тетрадку в клетку Лидия Игоревна завела на второй неделе, как стала забирать внуков из школы. Раиса наткнулась на нее случайно, когда занесла свекрови запасные ключи. Она открыла ее, села на табурет и забыла, зачем пришла. На первой странице аккуратным почерком было выписано: каша по утрам не манная, Настя ее не переносит. Дальше шло про телевизор до девяти, а потом уроки. Кириллу сладкое только после супа. Музыкалка по вторникам и четвергам, к пяти. Раиса перелистнула. Свекровь записала все, что Раиса когда-то говорила ей на кухне. Надо же… И вот тут у Раисы испортилось настроение. Она сама не поняла, отчего. Это что получается? У свекрови теперь свой порядок, свой свод правил? Она тут распоряжается, а Раиса приходит вроде как в гости к собственным детям? Работала Раиса смотрителем в краеведческом музее, у древнего земляного вала. Ничего особенного: сидела в зале с чучелами да старыми прялками, следила, чтобы школьники не лапали витрины. Смены были неудобные, через день, иногда до вос

Покрывало Таисия начала вязать в прошлом сентябре. Пряжу она выбирала долго, цвет взяла приятный, песочный с серым оттенком – как раз под обои. Продавщица на рынке у автостанции сначала показывала ей мотки повеселее, малиновые да бирюзовые, а Таисия отрицательно качала головой. – Нет, не то. Ей надо было такое полотно, что легло бы на кровать и стало с комнатой одним целым. Вязала она по вечерам. Устраивалась в старом кресле под лампой и колдовала над спицами. Полотно росло медленно, крупные соты набирались по две ладони за вечер, не больше. Таисия завела тетрадку в клетку, записывала туда даты и числа рядов, отмечала, где сбилась и где распустила обратно. Федор, супруг, к ее вязанью относился равнодушно. Ну, есть и есть. – Опять сидишь, спицами гремишь, – говорил он, проходя мимо. – Тай, лучше б телевизор со мной посмотрела. Он тридцать лет отработал токарем, руки имел золотые. Полдома держалось на его смекалке. Но чужой труд для Федора трудом-то и не был. Так, баловство. К августу по

Марина уверенно отворила калитку садового товарищества «Вишневое». Она приехала к мужу сюрпризом – и привезла с собой свежеиспеченный пирог. Еще на подходе к дому она услышала звучный голос мужа. – Жанна, не нервничай, все путем, – говорил Виктор. – Уговорю, не боись. – Ну а как ты собрался ее уговаривать? – отозвалась золовка. Марина остановилась и решила послушать, о чем они разговаривают. – Ну, скажу, что потерял одну бумажечку на гараж или там еще на что и теперь восстанавливаю, и что нужна ее подпись теперь. Она в этом деле ничего не понимает, так что подмахнет не глядя. – Ну а нотариус что? – осторожно поинтересовалась Жанна. – Он заверит такое? – Нотариус свой человек, – уверенно проговорил Виктор, – я договорился с ней уже. Так что не переживай, сестренка. Продадим дачку, все путем будет. Только ты не проболтайся, слышишь? – Да не проболтаюсь я… Марина поняла, что слышала все, что нужно и продолжила свой путь. Она увидела, как Виктор и Жанна тепло прощаются, и ускорила шаг. Дач