Психология | Саморазвитие

Эдик сунул нос под крышку моей фляги и поморщился. – Кислое, Воробушек, – протянул он своим тонким голосом. – За деньги не возьму. Могу слить, чтоб не пропадало. И, не дожидаясь ответа, поднял флягу и опрокинул её в горловину цистерны. Молоко ушло в общую бочку с глухим плеском. А я кивнула. Вот что было стыднее всего, я и сейчас это помню: я ему кивнула, вместо того чтобы вырвать флягу из рук. Рядом со мной у колонки стояла Илона, жена моего племянника. Она приехала только в обед и вечером пошла со мной «посмотреть, как у вас тут». Белые кроссовки на подошве толщиной в три пальца за полдня стали у неё серо-зелёными до самых шнурков. – Корова у тебя, небось, нездоровая, раз молоко киснет, – добавил Эдик. – Мои коровы весной проверены, – сказала я тихо. – Бумаги в серванте лежат. Он только хмыкнул. И тут Илона шагнула к машине. – Подождите, – сказала она. – Если оно кислое, зачем вы его в общую бочку? Вы же так всё испортите. Эдик засмеялся. Мужик он широкий, едва помещается в кабину, а

Артур вылез из серой машины, нажал на пульт, и багажник поднялся сам. Оттуда он достал пакет, а из него мою же шкатулку, резную, под часы, с выдвижным дном. – Опять не взяла, дя-ядь, – сказал он через калитку. – Деньги взяла, а подарочек, говорит, пусть дед себе оставит. К шкатулке на суровой нитке была привязана липовая дощечка с ладонь. Я сам её выжигал прошлой осенью, сам дырочку под нитку сверлил: «Елисею – двадцать три». Я взял подарок и подержал на руке. Лёгкая. Сколько их ни возвращалось, все были лёгкие, а нести их в дом мне всегда было тяжело. С седьмого года Артур, сын Нюры, сестры моей старшей, возил моему внуку подарки. Он в городе живёт, а я тут, в Липягах, и адреса невесткиного у меня нет. Мальчику не было пяти, когда его мать собрала вещи и уехала от нас. Каждый сентябрь я резал ему что-нибудь своими руками, выжигал бирку и думал: а вдруг в этот раз возьмёт? Мне шестьдесят пять, Дуси моей давно рядом нет, и кроме этих подарков у меня с внуком ничего и не было. Артур мужи

Я приехала на майские продавать отцовский дом, а отец в это время смолил у сарая лодку, которую я в объявлении отдала в подарок. Над ведром поднимался сизый дымок, и горячей смолой пахло на весь огород. Лодка лежала кверху днищем на деревянных катках, и отец водил по ней широкой кистью так старательно, будто завтра собирался на рыбалку. – Пап, ты зачем это? – спросила я от калитки, даже не опустив сумку. – К сезону, – сказал он и не обернулся. Отцу семьдесят восемь, а он в мае смолит лодку сам. Это была плоскодонка, снаружи чёрная, внутри некрашеная, светлая, с коваными уключинами. Отец сделал её своими руками в то лето, когда я пошла в первый класс. Я тогда сидела рядом на перевёрнутом ведре и подавала ему гвозди, а он говорил, что без меня бы не справился. Еловые вёсла от неё и сейчас стояли у стены сарая. Он положил кисть и протянул мне руку. Ладони у основания пальцев были тёмные от смолы, до коричневого. Так у него каждый май, и отмывать бесполезно. – К Троице сойдёт, – сказал он,

Свои кондитерские мешки я нашла в нижнем ящике, под сеткой с картошкой. Насадки рассыпались по дну, на одном присохла земля, а термометр, которым я меряю крем, закатился в самый угол. Было пять утра, четверг, и на моей кухне уже хозяйничала свекровь. Ираида Матвеевна стояла у стола в халате, руки в муке по запястья, и месила тесто прямо на моей рабочей доске. Она ниже меня на голову, но плечи у неё шире моих на ладонь, и если она у плиты, на нашей кухне её не обойти. Ходит она переваливаясь, а дело делает быстро. – Евгения, мешки твои я убрала, – сказала она, не оборачиваясь. – Нечего им на виду лежать. Хозяйка на кухне должна быть одна. И провела ребром ладони по краю стола, сгоняя крошки, которых там не было. Этот жест я уже знала наизусть. Сорок лет она проработала киномехаником в районном Доме культуры и сама объяснила мне в первую же неделю: «Я так в будке пыль с проектора сметала. У меня в будке порядок был». Я присела, вытащила мешки из-под картошки и молча отнесла их к раковине

Верёвка не слушалась. Я крутил её между пальцами, продевал конец в петлю – капрон выскальзывал, и узел расползался. Третья попытка. Четвёртая. – Не дави, – сказал дед Степан. – Верёвка – как рыба. Чем крепче сжимаешь, тем вернее уйдёт. Ему тогда было семьдесят два. Мне – двенадцать. Июль две тысячи шестнадцатого, берег Волги ниже Углича, и я не мог завязать узел, который дед вязал с закрытыми

Пиджак я снимала каждый вечер. Приходила домой, вешала на крючок у зеркала в прихожей – и становилась другим человеком. На работе я была Кира Дмитриевна, начальник отдела снабжения, женщина, которой звонили подрядчики из трёх регионов. Дома – просто Кира. Жена. Та, которая размораживает курицу и не спорит. В тот вечер я задержалась. Поставщик из Саратова сорвал сроки по арматуре, и я полдня

Четвёртый пункт договора противоречил восемнадцатому. Я провела ногтем по краю листа и перевернула страницу. Привычка – за четырнадцать лет работы юрисконсультом ногти становятся рабочим инструментом. Фактура бумаги рассказывала о документе не меньше, чем текст. Тонкая – копия. Плотная, с ровным обрезом – оригинал. Мягкая, чуть ворсистая по кромке – домашний принтер. – Рената Львовна, вы второй

Коробку из-под зимних сапог я нашла в нижнем ящике комода, под стопкой наволочек. Мамина квартира стояла запертой год – с апреля двадцать пятого, когда её не стало. Обои на кухне чуть пузырились от влажности у плинтуса. Батареи давно остыли. Воздух стал нежилым – ни запаха еды, ни бормотания радио по утрам. Я приехала утренним автобусом с блокнотом на четырёх страницах. Список вещей по комнатам:

Вика перестала просить, чтобы я заплетала ей косички. Раньше это был наш ритуал – каждое утро, когда я дома, она забиралась на табурет в детской, перед овальным зеркалом на полке, и ждала. Я разделяла пряди – тонкие, светлые, мягкие после вчерашнего купания – и мы разговаривали. Про котов во дворе, про новую девочку в садике, про то, какого цвета будут резинки. Это было наше. Только наше. А потом

Белые розы не прощают торопливости. Один неровный срез – и бутон раскроется за два часа, обмякнет, станет бесформенным. Я выставила нож под сорок пять градусов и повела по стеблю снизу вверх, снимая шипы. Четыре утра, за окнами мастерской – мартовская чернота и один жёлтый фонарь, а на рабочем столе двенадцать роз ждут, когда я соберу из них букет. Букет для Кристины. Я могла бы поручить его Лене