Каналья

Здравствуйте, Марьяна Петровна! Пишу вам в надежде на психпомощь. Дело в том, что я — натура мстительная. Я всегда стараюсь отомстить всем и каждому, кто меня обидел. Но не сразу, а накопив как следует силёнок. Таков мой характер. Сызмальства имею привычку к мести. Она во мне пылает огнём каждую минуточку жизни. Приведу эпизоды мстительного моего существования, чтобы вы, так сказать, поглубже вникли в суть проблемы. И оттерапировали её как следует. Итак. Я — работник торговли. Продаю всякие пылесосы и чайники. Я на хорошем счету (говорят, что со мной просто боятся связываться, но мне кажется, тут дело сугубо в моём высоком профессионализме). И вот. Пришёл однажды покупатель. Бродит неприкаянно по торговой точке, губами у ценников шевелит. Я к покупателю подошла лёгкой походкой. И давай, конечно, про пылесосы тарахтеть. А потом пригляделась я к человеку. А он — Сидоров! Давно я против данного Сидорова замышляла каверзу. В пятом классе закинул он мою сменку в уборную для юношей. И назвал

На кухне у Сидоровых было тепло и уютно. Валентина по случаю гостей обрядилась в новый цветастый халат и подкрасила губы морковной помадой. Двоюродная сестрица Тося отхлёбывала чай, отставив в сторонку мизинец. В глазах её плескалась небольшая зависть. Не виделись сёстры уже лет тридцать — живут далековато, двое суток на поезде. И вот — встретились. Как-то собралась Тося — и прикатила. То ли помощи хотела, то ли просто ей скучно стало, потянуло к родне от одиночества. Они уже рассмотрели квартиру Сидоровых. Тося в восторге всплескивала руками. «Ой, и мне бы такой шкапчик. Ой, и я бы стены перекрасила. Хорошо, Валь, крЭмовый цвет стенок смотрится». Она так и говорила: «крЭмовый». Осмотрели гордость Валентины — две большие шубы из натурального меха. Тут уж Тося не причитала: «Ой, мне бы». Куда ей! Живёт Тося бедновато. Шубы эти Валентина надевала на себя по очереди и ходила с видом боярыни. Тося замерла в немом восторге. От стоимости меховых изделий она краснела большими пятнами. «То-то

Познакомилась Люся с мужчинами из одного небольшого городишки под названием Грабельск. Сразу с тремя одновременно - поскольку намерения у Люси серьезные имелись: крепкое замужество и так далее. Глупо тут знакомиться с одним - он может оказаться подлецом. А уж из трех, наверняка, хотя бы один да приличный. Звали этих женихов, к счастью, одинаково: все - Васи. Удобно это - не запутаешься. Люся кавалерам для себя милые прозвища выдумала: Усатый, Кошатник и Любименький. Усатый - мужчина страстный до безобразия. Все время Люсю умолял отправить ему карточку в неглиже. А лучше - без. И свои карточки слал - в купальных костюмах. Брюнетистый он такой господин. С порочным ртом и роскошными усами. И писал о любви каждую минуту. Будто снесло ему все мозги набекрень - так он страстно влюбился. Будто он даже вечерами в лес ходит. И там как сохатый трубит - от переполненности любовью. И пусть бы Люся утолила его печали. Кошатник - человек совсем иной. Он скромного нраву. Он бы и сам приехал - но кота

– Товарищи! – мама Оли Собакиной в чат написала. – Как вы там? Готовитесь? Линейка на носу первосентябрьская! Мы с Олей с ног сбились – блузу с жабо выбираем праздничную. Вы как, к страде готовые? В чате родительском с весны тишина наблюдалась. Изредка лишь папа Пети Кривозубова отправлял песни собственного сочинения про изгибы женских туловищ. И бабушка чья-то призывала срочно купить у нее ведро огурцов или кабачок по цене, которая порадует хозяйку. И вот – началось. – Эге-гей, родители! – мама Собакина за линейку переживала. – Где вы?! Ответьте! А ей в ответ долго тишина длилась. Даже решила мама Собакина, что чатом она ошиблась. И про линейку в любимый чат огородников написала. – Мы, – мама Бриджит Пяткиной наконец ответила, – пока лето детям продлеваем. Мы в путешествии. Вернемся, мабуть, числа десятого сентября. Нам, как вы понимаете, пока не до жабо. И отправила в чат фотографию. Мама Пяткина там в купальнике на фоне пальмы стоит. Нос облупленный у нее от щедрых солнечных л

В детстве Клюшкиной всех-всех было жалко. Особенно — мышей и птиц. Птиц страшно жалко тогда, когда помочь им уже нечем. Летит себе воробей — о стёкла террасы бьётся и падает замертво. Лапки у него поджаты и клювик набок. Увидишь — и плачешь без остановки. Могилку ему, конечно, сразу роешь за теплицей. Рвёшь цветы самые красивые. Хоть георгины, хоть и астры в цветнике. Ничего не жаль для воробья. И с большим почётом хоронишь несчастного. Если Лидка в процессии идёт — то жалобным тоном споёт про раненую птицу, которая в руки не давалась. Мышей тоже ужасно жалко. Попадётся мышь в ловушку специальную. Бегает, пищит. Страшно ей в ловушке сидеть и ждать незавидной своей участи. Баба Лина-то не сильно с мышами церемонии разводит. У неё подход сугубо хозяйственный. Клюшкина тогда ловушку к соседям Гусевым унесёт украдкой. И за дальний забор этих соседей мыша выпускает. К себе обратно баба Лина выпускать запрещает. «Гадят в комбикорм», — говорит. Сосед Гусев когда-то был учителем географии. И

Всю жизнь Вера Оле Кошкиной завидовала. Зависть прямо с раннего детства её поедала. Всё-всё у Кошкиной получше! И косица длиннее, и глаза голубее, и «пятёрок» в дневнике больше, и котёнок есть какой-то редчайшей породы. Даже в детсаду Кошкиной розовый горшок всегда доставался, а Вере — скучного бледно-жёлтого цвета. Как подросли — совсем беда. Кавалеры у Кошкиной интереснее — всё высокие, плечистые, лица у них лихие и влюблённые. Носятся за Кошкиной, обожают её, дарят розы красные и конфеты сорта «трюфель». А у Веры никаких кавалеров не имеется. Она по физруку тихо в подушку вздыхает. А он ей за прыжки через «козла» «трояки» лепит и орёт. «Сидорова, — орёт, — опять пузом за снаряд цепляешься! С диваном снаряд опять попутала? Кошкина, а ну покажи-ка, как правильно скакать надо!» А Кошкина ещё, главное, высокомерным человеком уродилась. Фыркала на окружение. «Я, — говорила, — стану актрисою. Вырвусь из серости. У нас в городе решительно дышать нечем — страстишки мелкие, возня эта вся… В

Подошёл к Сидоровым их сын Вася по серьёзному вопросу. — Сэкономьте мне годы жизни, — сказал он. — Иначе мне грустно будет. Социум этот высосет все мои ресурсы. Стану я как вы — потрёпанным жизнью и лоб в морщинах. И радости не будет особой. Только паши на недвижимость и паши. А стоит ли оно того? На глупости эти тратиться? Жизнь у меня одна. Разве для тягот вы меня на свет произвели? Сидоровы испугались, что Вася двадцать лет растратит на глупости. Взяли к себе жить престарелую бабку Маню с пятью кошками, а избу бабки Мани Васе отдали. Вот, мол, тебе экономия. Ни в чём себе не отказывай и про ипотеку забудь. И так Вася сэкономил себе двадцать лет жизни. Сидит важный в бабкиной избе и пишет недорослям, что совестно с роднёй проживать. Надо на ноги побыстрее становиться и быть самостоятельными людьми. Далее вновь Вася к родне пришёл: — Ещё сэкономьте, пожалуйста, двадцать лет, — попросил он. — Мол, пока к этим карьерным вершинам доползу — уже сединами покроется всё моё тело. И есть

Письмо от сентября 2025 Здрасте, Марьяна Петровна! У меня сложная жизненная ситуация. Не было бы несчастья, да счастье помогло. Десять лет мы с мужем копили на жильё. Во всём себе отказывали. Прямо не жили, а выживали (отпуск в глухой деревне, колготы в дырах, макаронные изделия среднего ценового сегмента даже на большие праздники, муж Серёжа носит зимние ботинки восемь лет, столько же и я в демисезонном пальто). И вот мы накопили! И купили себе прекрасную двушку в спальном районе. Наконец-то! От счастья мы хохотали и танцевали. Своё жильё! Но радовалась лично я недолго. Прохохотавшись, муж сообщил робко, что к нам просится его мама (которая в деревне). Коли жильё своё, то вполне можно маму в гости принять на два-три месяца. Ей скучно зимой в глухом селении. Там нет интересных людей, а досуг сводится к просмотру телевидения. Мама хандрит, часто жалуется, в её глазах нет блеску. А женщина она ещё молодая — ей пятьдесят с небольшим хвостом, свежая пенсионерка. А у нас ей станет получ

Жила-была в одной городской избе девица. Не молодуха она была, но и не старуха еще. Ровно тридцать пять годочков справили на День географа. Звали её Маня. Лицом Маня — женщина обычная для родных широт: русая и в конопушках. Нос картофелиной. И была в ней беда великая — лень непомерная и нудота. Ленилась эта Маня страшно. На работу ее мать с хворостиной ежеутренне гнала. А Маня шла и причитала. И погода плоха, и в лавках дорого все, и работа — в ЖЭКе она трудилась — ужасная, и нет в жизни счастья. «Лучше бы, — Маня всхлипывала, — я родилась какой-нибудь подёнкой обыкновенной. Которая день единственный на свете живет. Поскачет над туманной рекой — и адью. Ни семьи у меня, ни любовника. Ах, что за жизнь». Но одна отрада была все же у Мани — романы про любовь она обожала. Лежала на печи вечерами и романы эти почитывала. И все себя представляла в героинях. То возлюбленная она Хуана-Карлоса — и он ее из терема крадет для всяких утех. То любимой женщиной какого-нибудь короля. И тот ей диадем

«Наконец-то, – сообщил Олег Кузявкин, – решились мы с Танечкой связаться узами брака. Приходите, очень душевно и весело у нас на торжестве будет».   Это Сидоровых на свадьбу пригласил один товарищ.   А Сидоровы за него обрадовались: сколько уж можно холостяком ходить? Давно пора, брат, и тебе в семейное угодить счастье.   И открытку невеста с женихом прислали ещё нежных тонов. «Спешим сообщить радостную новость – мы женимся! – в приглашении том написано было. – Чтобы наши руки были свободны для объятий, будем рады лёгким подаркам в конвертах!»   Сидоровы про конверты размышляли долго. Сколько денег дарить не стыдно? Решили не скупиться – всё же друзья настоящие на дороге не валяются и каждый день не женятся.   В назначенный день принарядились Сидоровы и в орган брачный отправились. Невеста вся в белом, жених в чёрном. Взволнованные до невозможности. В ЗАГСе родственники от умиления поплакали, друзья поздравили ячейку новую, а далее всех в ресторацию повезли.   Сидоровы едут в рес