Поговорим по душам

Булавка вошла под ноготь, и Тамара сунула палец в рот. На белом шёлке кровь не отстирывается ничем. Катя стояла на табурете в недошитом платье и договаривала то, что начала минуту назад. — Мам, они всё посчитали. С нас шестьсот шестьдесят пять. — Тысяч? — Ну не рублей же. Тамара вынула палец, осмотрела. Крови не было. Взяла с подушечки следующую булавку, подколола подол справа. — Стой ровно, заваливаешься. Шестьсот шестьдесят пять — это половина? — Половина. Алла Юрьевна говорит, по-честному. — По-честному, — повторила Тамара. — А целиком сколько? — Миллион триста тридцать. Мел лежал на краю стола. Тамара взяла его и провела линию по бедру, где ткань тянула. — Кать. Шестьдесят человек по девять тысяч — это пятьсот сорок. Зал сколько? — Сто восемьдесят. — Ведущий? — Девяносто. Фото с видео сто сорок. Оформление сто девяносто. Группа сто шестьдесят. Торт тридцать. — Группа за сто шестьдесят. Живая? — Мам, ну не под телефон же. Ателье у Тамары было в цоколе дома на Кирова, две комнаты, ов

— Валь, ты только не подскакивай. На вашем гараже замок новый. Валентина Ильинична стояла посреди кухни с мокрым полотенцем в руках. — В смысле новый? — В прямом. Блестящий, дужка толстая. Я мимо шла — думала, обозналась, вернулась, посмотрела. Двадцать четвёртый бокс ваш? — Наш. — Ваш. И мужики там крутились. Один в рыжей куртке, второй с рулеткой. — С рулеткой, — повторила Валентина Ильинична. — Валь. Дыши. — Я дышу, Рит. Я всегда дышу. Она положила трубку и села на табуретку прямо так, с полотенцем. Толе сорок дней было в прошлое воскресенье. Она ещё поминальные тарелки не все раздала — три штуки стояли в прихожей, соседкины, надо вернуть. В гараже стояла Толина «шестёрка». Не ездила четыре года, но стояла. И верстак. И банки — их там было штук двести, с гвоздями, шурупами, шайбами, подписанные его почерком: «б/у, но норм», «мелочь», «непонятно что, но нужное». И удочки. И тулуп на гвозде. И ещё там, за верстаком, стояла обувная коробка, про которую Валентина Ильинична не вспоминала

Ольга дострочила подкладку на детской куртке, обрезала нитку и потянулась за утюгом, когда телефон запрыгал по столу между катушками. — Оль, ты сядь, — сказала тётя Люба. — У Нины Фёдоровны в квартире чужие. Двое. Замок меняют, я в глазок гляжу. Машинка дожужжала и встала. Ольга сняла ногу с педали. Мамы четыре года как нет, а тётя Люба с площадки до сих пор называет квартиру по ней. — Какие чужие, теть Люб? — Один в очках, вежливый такой. Говорит: мы теперь собственники. А Костя им сам дверь открыл, я слышала. Открыл и ушёл. Я его в спину окликнула, он рукой махнул и всё. Тамара Ивановна оторвалась от оверлока и посмотрела поверх очков. — Кто помер? — Никто. — Ольга поставила утюг на пятку. — Тамар, я на два часа. — Иди, куртку я отпарю. — Тамара помолчала. — Опять Константин? — Опять. Двадцать второй тащился через мост минут двадцать. Ольга стояла в проходе, держалась за поручень и в третий раз набирала брата. Абонент недоступен. Написала: «Костя. Кто в маминой квартире?» Через минут

Коробка из-под ботинок оказалась тяжёлой. Не по-обувному тяжёлой. Николай Степанович Гущин стоял посреди гаража — бензин, старая резина, ящик подгнивших яблок у стены, Витька привозил с дачи и забывал, — и смотрел внутрь. Документы. Не его. Копии, распечатки, бланки со штампами. Сверху — договор займа. Займодавец: Гущина Людмила Аркадьевна. Заёмщик: Гущин Виктор Степанович. Восемьсот тысяч рублей. Позапрошлый апрель. Подпись Люды. С завитушкой на конце, будто она в последний момент передумывает и хочет забрать буквы обратно. — Коль, ты долго? — крикнула Люда со двора. — Мне ещё в аптеку. — Иду. Он не шёл. Позапрошлый апрель — это когда они отложили ремонт. «Денег нет, Коль, потерпим». Он тогда сам перекладывал плитку в ванной, до сих пор в углу щель. — Николай! — Она уже стояла в проёме, в куртке, с сумкой. — Ты чего застрял? Витька просил антифриз найти. — Нашёл. Она подошла. Посмотрела в коробку. И лицо у неё сделалось ровное — такое ровное бывает, когда человек очень быстро что-то р

— Не проходит, — сказал продавец и развернул ко мне терминал экраном. — Молодой человек, там триста тысяч лимит. — А написано «недостаточно средств». Приложение откройте, посмотрите. В магазине на шоссе Энтузиастов пахло новым пластиком и растворимым кофе из подсобки. Оверлок стоял на подставке — белый, тяжёлый, красивый до неприличия. Я его выбирала два месяца, я про него читала на ночь, как другие женщины читают детективы. Я открыла приложение. И до сих пор помню это ощущение: будто из-под меня выдернули пол, а я осталась стоять. «26.09, 11:04. Выдача наличных. 150 000,00 ₽». «26.09, 11:05. Комиссия за выдачу наличных. 6 240,00 ₽». «27.09, 10:38. Выдача наличных. 150 000,00 ₽». «27.09, 10:39. Комиссия. 6 240,00 ₽». «27.09, 10:41. Перевод. 47 100,00 ₽». Сорок семь сто. Это были мои. Не банковские — мои, отложенные с трёх заказов. Я их держала на кредитке, чтобы не трогать, чтобы «как будто нет». Адрес банкомата: Волгоградский проспект. Кузьминки. Я в Кузьминках была последний раз

Из шва торчало перо, и на нём сидела моль. Не порхала — сидела. Как хозяйка. — Держи, деточка. Две. Гусиные, натуральные. Тётя Рита сунула мне подушки прямо в руки, поверх Тимкиных носков. Тяжёлые, влажные какие-то. А на середине комнаты уже лежал тюк, перевязанный бельевой верёвкой, — серо-жёлтый, размером с небольшого телёнка. Нафталин и чужой шкаф. — Мам, — сказал Тимка из-за моей спины. — А это что? Мёртвый бегемот? — Это перина. Ба-бу-шки-на. Такое сейчас не купишь ни за какие деньги. — Тётя Рита, спасибо огромное, но у нас же ортопедические. Мы в марте брали, я вам рассказывала. И у Тимки аллергия, нам аллерголог прямо сказал: никакого пера, никакого пуха. — Ортопедические, — повторила она с удовольствием. — Синтетика. Ты не понимаешь, деточка, а я знаю. От синтетики у детей кровь портится. Об этом не говорят, но врачи-то в курсе. Спать надо на пере. Я на пере всю жизнь сплю, мне семьдесят один — и ни таблеточки. Пятнадцать таблеточек. Я их сама покупаю по списку, у меня фотограф

Пятый корж Вера раскатывала уже на подоконнике — стол был занят кремом, мукой и банкой с вишней. Тесто липло, скалка ездила косо, и было понятно, что корж выйдет неровный. Ну и пусть. «Наполеон» из кондитерской — это не «Наполеон», а декорация: коржи картонные, крем из пакета. А тут своё, кривое, с пузырями. Позвонил сын. — Мам! С днём рождения! — Спасибо, Игорёк. — Мы к семи. Даша тортик хотела купить, я сказал — не смей, мать сама печёт. — Правильно сказал. — Полинка тебе рисунок сделала. Ты там с фиолетовыми волосами. — Ну а какие ещё, — согласилась Вера. — Логично. Она положила телефон и оглядела кухню. Двенадцать метров. Линолеум клала сама два года назад, у плиты получилось волной, зато сама. Скатерть льняная — та, что двадцать лет лежала «на праздник» и наконец дождалась. Герань на подоконнике, привезённая от мамы, — Вера была уверена, что не приживётся, а она разрослась и цвела нагло, как все герани. Пятьдесят пять лет. Звучало странно, но не страшно. В одиннадцать сорок позвон

Свечки я взяла витые, две упаковки. Одна витая свечка — это лотерея: она гнётся и падает в крем. А Мишка их с сентября выпрашивал: «Баба Нина, а свечки будут витые?» Витые, Мишенька, витые, в «Фикс Прайсе» на Науки, по двадцать девять рублей. Сметанник я делала два вечера. Коржи с вечера, потому что днём у меня Зинаида Павловна с давлением, я к ней через двор с тонометром, а вечером сериал, а под сериал руки сами всё делают. Четыре свечки. Четыре года. Сидим. Толя мой в углу, в своём кресле, в котором он сидит с двухтысячного года. Тамара Ивановна из тридцать шестой — с подарком, естественно, носочки, у неё всегда носочки, она в них верит как в святое. Лена с Мишкой у окна, Лена ему бумажный колпак резинкой под подбородок подтягивает, а он вертится. Кирилла нет. Мой сын. Тридцать пять лет. «Мам, я задержусь, у нас на складе инвентаризация, я к семи». В семь ноль пять — звонок в дверь. Я иду и на ходу говорю какую-то глупость, вроде «ну наконец-то, отец родной явился», и открываю. А там

— Баба Нина, а у меня будет своя комната. С окном. — Где своя комната, Миш? — У бабы Вали. Мы в субботу переезжаем. Папа сказал, я буду спать у стенки. Нина Петровна стояла у плиты с телефоном в руке. Чайник свистел, она его не выключала. — Миш, дай маме трубку. В трубке зашуршало, потом что-то упало, потом раздался голос дочери — слишком бодрый. — Мам, привет! Ты чего так рано? — Алён. Что за переезд в субботу? Дочь молчала секунд пять. Потом всё-таки сказала: — Мам, она заявила, что она нам ничего не обязана. — Кто «она»? — Валентина Сергеевна! Кто же ещё! И заплакала — так, как плакала в пятом классе, когда её толкнули на физкультуре и она звонила маме на работу, чтобы мама пришла и всё исправила. Дочери было тридцать четыре года, у неё был сын, ипотека и права категории «В». Голос остался тот же. Нина Петровна выключила газ и села. — По порядку. Какой переезд, куда, с кем? — Мы меняемся квартирами. Мы в Кузьминки, она к нам в Некрасовку. Костя всё придумал ещё летом. — Летом. — Ну

Коробка в пакет не влезала, и Людмила Петровна несла её от магазина до маршрутки на руках, боком, придерживая подбородком. Восемь тысяч девятьсот. Последняя с витрины, с царапиной на боку — а царапину можно и к стене повернуть. Без скидки такая стоила почти пятнадцать. Утром в субботу она сварила первую чашку и села так, чтобы солнце попадало на руки. Пенка вышла плотная, кремовая, с рыжеватым ободком. Пахло не бурой пылью из банки, которая стояла в шкафу третий год, а как в кофейне на площади — Людмила заходила туда раза четыре в жизни, и всё по чужим поводам. Она отпила и засмеялась. Одна, в своей кухне, в девятом часу. — Мам, это что? Артём стоял в дверях: футболка, трусы, волосы дыбом, лицо человека, который лёг в четыре. — Кофемашина. Тебе сделать? — Сколько? — Что «сколько»? — Мам. Сколько она стоит. — Восемь девятьсот. Без скидки почти пятнадцать. Артём медленно провёл ладонью по лицу. Так он делал всегда, когда собирался объяснять ей очевидное. — Восемь девятьсот. За кофеварку.