Православная Жизнь

7 октября в календаре стоит довольно громкое имя: первомученица равноапостольная Фекла. С первомученицей ещё можно разобраться отдельно. А вот «равноапостольная» вызывает простой вопрос. Каким образом? Фекла не входила ни в число двенадцати апостолов, ни в число семидесяти. В Евангелии её нет. В канонической книге Деяний апостолов – тоже. И всё-таки Церковь ставит рядом два слова: Фекла – равноапостольная. Здесь дело в самом титуле. «Равноапостольный» – это не должность и не способ задним числом дописать человека в список апостолов. Церковь так называет некоторых святых, чьё служение оказалось по масштабу и характеру похоже на апостольское: они сами приняли веру, понесли её дальше и привели ко Христу других. Поэтому равноапостольными называются люди самых разных эпох. Они могли вообще жить через несколько столетий после Петра и Павла. С Феклой всё интереснее: она как раз относится к самому раннему христианскому времени. По церковному преданию, Фекла была молодой девушкой из Иконии, обр

Знакомый звонит вечером. Не чужой человек. Не тот, про кого можно легко сказать: «Мало ли кто что просит». Нормальный, хороший знакомый. И ситуация у него действительно неприятная. – Выручи. Мне бы тысяч десять до зарплаты. Верну через две недели. И деньги у нас есть. Вот они лежат на карте. Только половина – на лекарства. Через неделю коммуналка. Потом продукты. Ещё нужно оставить на дорогу, мало ли что случится. До следующего поступления денег далеко. Формально десять тысяч есть. Фактически – нет. И начинается то, что знакомо очень многим. «Но человеку же хуже». «А вдруг сейчас ему действительно нужнее?» «Как я потом буду молиться, если отказал?» «Христос ведь учил давать просящему». И вот мы сидим уже не с чужой просьбой, а с собственной совестью и пытаемся понять: где здесь милосердие, а где безответственность? Потому что совет «надо помогать людям» в такой ситуации совершенно бесполезен. Это мы и без совета знаем. Вопрос другой: должны ли мы помогать человеку деньгами, если после

6 октября в календаре стоит праздник, мимо которого легко пройти глазами: Зачатие честного, славного Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Рождество Иоанна понятно. Усекновение главы – тоже. Обретение главы – событие. Но зачатие? Почему Церковь вообще выделяет отдельным днём момент, который обычно остаётся внутри семьи и никакого отношения к общественной памяти не имеет? Потому что в случае Иоанна Предтечи история началась раньше его рождения. Евангелист Лука начинает своё повествование почти не со Христа, а с пожилой бездетной супружеской пары – священника Захарии и Елисаветы. Захария служит в храме, входит для каждения, и там ему является Ангел. Причём сообщает он не просто хорошую семейную новость: наконец-то у пожилых супругов будет ребёнок. О ребёнке уже сказано, кем он станет. Его назовут Иоанном. Он будет велик пред Господом. Ещё от чрева матери исполнится Духа Святого. Он обратит многих к Богу и пойдёт перед Господом, чтобы приготовить Ему народ. И вот Захария вместо

Мне было шесть лет, когда мы с папой однажды проходили мимо музыкалки. Она помещалась в старом красивом доме с высокими окнами и лепниной. Из одного окна кто-то играл на рояле, из другого тянул длинную ноту духовой инструмент, где-то наверху одновременно разучивали гаммы. Всё это смешивалось на улице в такой шум, что сейчас я, наверное, прибавила бы шагу. А тогда остановилась. Папа заметил. – Хочешь посмотреть? Мы вошли. Я до сих пор помню прохладный коридор, портреты каких-то серьёзных людей на стенах и звуки, которые доносились сразу из нескольких дверей. Папа нашёл преподавательницу и спросил, можно ли мне учиться. – А занималась раньше? – Нет. – Инструмент дома есть? Инструмент был. Старое пианино досталось нам от кого-то из родственников и стояло в комнате, занимая полстены. Преподавательница посадила меня возле себя. – Сейчас я сыграю, а ты отвернись. Она нажала несколько клавиш. Совсем простая мелодия. – Теперь попробуй ты. Я повернулась и повторила в точности. Она сыграла другу

Иногда человека тревожит не то, что с ним произошло, а то, чего не произошло. Много лет назад остановилось сердце. Врачи вернули. Потом знакомые спрашивали: – Ну что, видел свет? Не видел. – Тоннель? Нет. – Родных? Тоже нет. Ничего. Как будто выключили электричество, а потом снова включили. Сначала человек даже рад: живой – и хорошо. А через годы где-нибудь попадается рассказ: один во время клинической смерти видел удивительный свет, другой будто оказался в прекрасном месте, третий встретил умершую мать. И внутри начинает скрести: а почему мне ничего не показали? Может, нечего было показывать? Может, Господь закрыл рай от меня из-за моих грехов? Нет. Такой связи христианство не знает. Клиническая смерть вообще не является маленькой репетицией Страшного суда, после которой человеку выдают предварительный результат: одному свет, другому пустота. Само выражение немного сбивает нас с толку. В медицине клинической смертью называют состояние, при котором прекращаются кровообращение и дыхание

Если открыть Псалтирь в самом конце, после знакомого «Всякое дыхание да хвалит Господа», можно обнаружить небольшую странность. Псалом 150 закончился. А дальше – ещё один. Псалом 151. Причём он сам словно понимает, что оказался здесь сверх положенного. В церковнославянской Псалтири прямо написано: «Сей псалом особь писан, Давидов, и вне числа 150 псалмов…» То есть перед нами буквально сто пятьдесят первый псалом, который объявляет себя не входящим в число ста пятидесяти. Как так получилось? Для начала стоит проверить ещё одну вещь. Иногда говорят, будто 151-й псалом есть только в церковнославянской Псалтири, а из русского Синодального перевода его убрали. Нет, он там есть. Только напечатан после 150-го в квадратных скобках и снабжён примечанием: «Переведен с греческого». Начинается он словами: «Я был меньший между братьями моими и юнейший в доме отца моего; пас овец отца моего». Дальше Давид вспоминает, как играл на музыкальных инструментах, как Господь избрал его среди более старших

Эта мысль приходит сама. Покупаешь что-нибудь – «маме бы понравилось». Поругался с кем-то – «вот отец сейчас бы увидел, стыдно». Иногда даже говорим совсем уверенно: – Бабушка там всё видит. А потом останавливаемся. А правда видит? Вот здесь хочется получить от Церкви простой ответ: да или нет. А простого ответа как раз нет. Православие совершенно точно говорит: умерший человек не исчез. Смерть тела – не уничтожение личности. Мы молимся за усопших именно потому, что они живы перед Богом, а не потому, что вспоминаем тех, кого больше нет. Но знает ли мама, что сегодня произошло у меня на работе? Видит ли, что её внук женился? Слышала ли наш вчерашний семейный скандал? Нам этого не открыто. И это не уклончивость. Святитель Феофан Затворник, утешая человека после смерти родителей, писал очень смело: умершие живы, они «в другом месте», и даже говорил, что они бывают рядом с нами. А современные священники на тот же вопрос отвечают осторожнее: мы просто не знаем, насколько усопшим открыта зе

4 октября Церковь вспоминает обретение мощей святителя Димитрия Ростовского. И тут есть вопрос, который почему-то редко приходит в голову. Мы открываем житие Спиридона Тримифунтского, Варвары, Николая Чудотворца, какого-нибудь мученика первых веков – и читаем: родился, жил, сказал, отправился, пострадал, совершил чудо. А кто всё это записал? Неужели рядом со святым всю жизнь ходил человек с тетрадкой? Конечно, нет. У житий вообще нет одного общего автора. Одни тексты возникли очень рано: что-то записывали ученики и современники, рассказы о мучениках могли опираться на свидетельства очевидцев и более древние акты. Другие истории столетиями переходили из одного сборника в другой, переводились, сокращались, расширялись, соединялись с другими источниками. Поэтому между человеком, жившим, скажем, в IV веке, и книжкой, которую мы сегодня держим в руках, иногда стоит довольно длинная цепочка людей. И один из самых важных её участников для русского читателя – как раз святитель Димитрий Ростовс

Началось всё ближе к полуночи. Семён Аркадьевич уже собирался ложиться, когда вдруг закололо где-то за грудиной. Он сел на край кровати, попробовал глубоко вдохнуть – и не смог. Воздуха словно стало мало. – Подожди, – сказал он жене. – Что-то не то. Она посмотрела на него и сразу взяла телефон. – Я скорую вызываю. – Может, не надо пока. – Надо. Она не паниковала. Именно поэтому Семён испугался ещё сильнее. Пока ехала скорая, боль немного отпустила, но появилось неприятное ощущение тяжести в груди. В машине Семён несколько раз спрашивал фельдшера, что показывает кардиограмма. Тот отвечал уклончиво. Жена поехала вместе с ним. В приёмном отделении у него взяли кровь, ещё раз сняли кардиограмму, измерили давление. Молодая врач долго смотрела на ленту, ничего не объясняя, и от этого Семёну Аркадьевичу стало хуже, чем от самой боли. – Инфаркт? – спросил он. – Пока не говорим об инфаркте. Он сразу услышал в этом главное слово: «пока». – А о чём говорим? Врач подняла глаза. – О том, что вы сей

Есть разговоры, которые заканчиваются раньше, чем начинаются. Человек только открыл рот – а мы уже знаем, что он скажет. Опять будет оправдываться. Опять жаловаться. Опять переведёт всё на себя. Опять начнёт учить жизни. Опять скажет что-нибудь колкое и потом сделает вид, что ничего такого не имел в виду. Он ещё не договорил первое предложение, а ответ у нас уже готов. И самое неприятное – иногда мы действительно хорошо его знаем. Не придумали всё это с нуля. Он и правда много раз говорил одно и то же. Подводил. Обижал. Не слышал. Возможно, мы годами пытались объяснить ему то, что теперь уже устали объяснять. Поэтому в какой-то момент внутри происходит почти незаметная вещь: мы перестаём слушать человека и начинаем слушать своё представление о нём. Разница огромная. Настоящий человек ещё может сказать что-то новое. Представление – никогда. Если мы однажды решили, что он эгоист, любое его слово будет истолковано в пользу обвинения. Помог? Значит, хочет выглядеть хорошим. Промолчал? Равн