Национальный след

— Слушай, Петрович, — выдохнул сизый дым мой сосед по лестничной клетке, отставной бухгалтер Николай Иванович, нервно теребя рукав старой болоньевой куртки. — Завтра первое сентября две тысячи двадцать шестого года. Ты вообще понимаешь, что завтра утром проснемся, а у нас уже три вида денег? Я усмехнулся, нащупывая в кармане привычно шуршащую бумажную сотню. — Ну как три. Наличные были всегда. Безналичные лет пятнадцать как норма. А это ваше «цифровое»… Да какая разница? Те же нули и единицы в телефоне. Петрович посмотрел на меня с такой жалостью, словно я спросил, почему небо синее. Он ткнул сухим пальцем в мое запястье: — Вот смотри. Эта твоя карта от банка «Рассвет». Если твой «Рассвет» к обеду лопнет, твои деньги тю-тю. Государство тебе страховку вернет, но через месяц, когда жрать захочется сегодня. Твои безналичные рубли — это не твои рубли. Это долг банка перед тобой. Понял? А цифровой рубль — это совсем другая материя. Владимир Владимирович еще весной поручил всем профильным в

— Я даже не думала, что всё рассыплется в прах так стремительно и тихо, — прошептала Евгения Васильева, проводя тонкими пальцами по холодному стеклу панорамного окна своей квартиры в Молочном переулке. За спиной остался оглушительный грохот падения империи «Оборонсервиса», лязг тюремных засовов и горький вкус казенного чая. Впереди же маячила глянцевая неизвестность, пахнущая масляными красками и дорогим парфюмом. Но призраки прошлого отказывались уходить. В народной памяти их с Анатолием имена сплелись в тугой узел, вызывающий у одних презрительную усмешку, а у других — глухую, тяжелую ярость. Евгения Николаевна появилась на свет 20 февраля 1979 года в строгом, продуваемом балтийскими ветрами Ленинграде. Ее детство было соткано из благополучия перестроечной элиты. Отец, Николай Викторович, вовремя уловил ветер перемен и превратился из советского инженера во влиятельного строительного магната. Девочку оберегали от любых невзгод. Она блистала в престижной гимназии № 238, где гранит н

Москва, 2003 год. Сырая, серая осень стягивала город в тугой узел. Александр Борисович Градский, голос которого знала вся страна, ехал на автомобиле по Тверской и увидел привлекательную блондинку. Несмотря на свой неприглядный вид после рабочего дня, он решил выйти из машины. Позже сам маэстро с удовольствием вспоминал этот момент: - Подъехал на машине к девушке, как мне показалось, небесной красоты. И решил, если я с ней не познакомлюсь, никогда этого себе не прощу... За словом наш герой в карман тогда не полез. — Девушка, вы не подскажете, как пройти к Большому театру? — хрипло спросил он, нарушая звенящую тишину. Марина подняла огромные глаза. Она узнала, кто это. Знала о разнице в тридцать с лишним лет. Но в его взгляде было столько мальчишеского озорства, что она улыбнулась: — Вам нужно просто перейти дорогу, маэстро. И театр сам найдет вас. Так начался роман, который продлится почти двадцать лет. Роман, финал которого будут писать уже адвокаты в холодных залах суда. А свою избр

— Дядя Володя, а почему вы никогда не стареете? — спрашивала его маленькая девочка на творческом вечере в Доме культуры где-то под Самарой. Шаинский хитро прищурился, поправил съехавшую набок кепку и ответил голосом сказочного гнома: — А у меня, милая, договор с кукушкой! Она мне года назад отсчитывать перестала. Зал взорвался смехом. В этом был весь Владимир Яковлевич. Невысокий, плотный, похожий на доброго домовенка из старого советского мультфильма, он выходил к роялю, и зал замирал. Казалось, что этот человек "метр с кепкой" соткан из чистого солнечного света, приправленного одесским юмором и безграничной любовью к жизни. А сам он называл себя "доктором любовных наук". Хотя коллеги и шутили: - У тебя, Володя, лицо человека из очереди за колбасой! Но за этой лучезарной улыбкой, ставшей саундтреком нашего детства, скрывалась драма длиною в девяносто два года. Жизнь, которая звучала то мажорным гимном КВН, то пронзительным минором онкологической палаты в Сан-Диего. Владимир Шаинский

В СССР граница между «соблазнительным» и «неприличным» в дамском гардеробе часто проходила по линии дефицита, западного влияния и отклонения от строгого советского стандарта. То, что на Западе для женщин считалось нормой или даже скромностью, в Советском Союзе могло вызвать общественный скандал. Вот вам, друзья мои, ровно 10 предметов гардероба, которые считались вызывающими, соблазнительными или неприличными для советских женщин: Настоящая модная революция конца 1960-х годов. Но в СССР мини-юбку сурово осудили. В советской прессе ее называли признаком буржуазной распущенности, а учителей могли уволить за появление в школе в юбке выше колена. Короткая длина воспринималась как прямой вызов общественной морали и отвлекала граждан от трудовых подвигов. Официально называлось «буржуазным пережитком». Женщинам предписывалось носить закрытую одежду, скрывающую фигуру. Глубокий вырез считался верхом вульгарности, допустимой только на сцене театра или в кино для отрицательных героинь. Любая про

...Санкт-Петербург умеет хранить свои тайны за плотной завесой мелкого, пронизывающего дождя. В один из таких промозглых октябрьских дней 2000 года, когда Нева казалась сделанной из тяжелого свинца, в частной клинике на Крестовском острове раздался первый крик ребенка. Дочери молодой актрисы Анны Ковальчук. — Девочка. Крепкая, — устало улыбнулась акушерка. В коридоре мерил шагами расстояние высокий темноволосый мужчина. Анатолий Ильченко сжимал в руках огромный букет белых роз так сильно, что шипы впивались в ладони, но боли он не чувствовал. Он ждал вестей от жены. А сама Анна Ковальчук, которой тогда едва исполнилось двадцать три, лежала под капельницей и смотрела в больничный потолок. Буквально через несколько часов ей нужно было ехать на площадку «Тайн следствия», где ее героиня Мария Швецова по сценарию тоже ждала ребенка. Жизнь и искусство сплелись в такой тугой узел, что распутать его уже никто бы не смог... Злата появилась на свет почти синхронно со своей первой ролью. Это был

— Смотри, Джеральд! — Шэрон Брикер прижала к груди крошечный сверток из казенного одеяла. В палате для отказников пахло хлоркой и безнадежностью. — Ей всего несколько месяцев от роду, а врачи уже вынесли приговор. В кроватке лежала девочка с огромными карими глазами. У нее не было ног ниже колена. Родная мать оставила ее прямо на ступеньках больницы округа Монтгомери 22 октября 1987 года, приложив лишь записку: «Ее зовут Дженнифер». Медсестры качали головами, глядя на приемных родителей. — Она никогда не сможет сидеть без поддержки, — твердил лечащий врач, протирая очки платком. — Позвоночник просто не выдержит. Вам придется всю жизнь возить ее на каталке. Но когда они привезли Джен домой, в тихую глубинку Иллинойс, то первым делом выбросили эту медицинскую карту в мусорное ведро. Они купили ей самый яркий красный велосипед, прикрепили специальные протезы-педали и толкнули под горку. Девочка засмеялась так звонко, что задрожали стекла. - Мои родители были упрямыми мечтателями, — спус

— Папа, — сказал однажды девятнадцатилетний Андрей отцу, листая свежий номер «Огонька», — я не хочу писать стихи про дядю Степу. Я хочу снимать кино так, чтобы у зрителя внутри всё переворачивалось. Сергей Михалков отложил ручку, посмотрел на сына поверх тяжелых очков и усмехнулся в густые усы. — Чтобы перевернуть зрителю нутро, Андрюша, нужно сначала самому встать на голову. А для этого нужна точка опоры. Пора тебе становиться мужчиной... Так, с легкой руки отца, в середине пятидесятых годов началась великая одиссея Андрея Кончаловского по женским сердцам. Это была не просто погоня за юбками. Это был отчаянный поиск той самой точки опоры, которая выдержала бы вес его гения. В 1957 году воздух в Москве пах сиренью и хрущевской оттепелью. Андрей привел под венец Ирину Кандит — тонкую, как тростинка, балерину из Большого театра. В зале было душно, пахло нафталином и тяжелым парфюмом родственников. Ирина закружилась в вальсе со своим партнером по балетному училищу. Андрей смотрел на ее

Весна 1969 года звенела мокрым асфальтом и сиренью. В длинных, похожих на кишки левиафана коридорах «Мосфильма» было душно и суетно. Двадцатилетняя Ирина Купченко, неудавшаяся балерина и студентка Щукинского училища с фигурой подростка-акселерата — рост под сто семьдесят пять сантиметров, острые ключицы, вечно сутулая спина от смущения за свой размер ноги, — брела сквозь этот лабиринт. Она пришла ради копеечного заработка: постоять в массовке, побыть фоном для чужого праздника жизни. Она толкнула тяжелую дверь просмотрового зала просто потому, что заблудилась. За столом, заваленным фотографиями незнакомых лиц, сидел человек со взглядом усталого хищника. Андрей Кончаловский уже несколько недель искал ту самую Лизу Калитину для экранизации Тургенева. Актрисы казались ему фальшивыми манекенами. — Вы ко мне? — он прищурился, разглядывая её простенькое платье из ситца. Ирина покраснела до корней волос. — Я… я перепутала двери. Мне сказали, третья по коридору… — Четвертая, — поправил он. — И

В начале девяностых, когда старая империя рассыпалась в пыль, а новая еще не знала своих законов, на кухонном столе московской квартиры горела свеча. За окном выл ветер, срывая со зданий советские вывески, но здесь, под светом дрожащего пламени, время текло иначе. Тонкая девушка с тяжелым отцовским биноклем наперевес всматривалась не в темноту двора, а в распечатанную на матричном принтере карту звездного неба. Она искала там не спасение от голода или инфляции. Она искала алгоритм судьбы. В те годы астрология была для большинства ярмарочным балаганом, но она первой догадалась перевести язык небесных тел на сухой и пугающе точный язык цифр. Детство Василисы Володиной, или как ее звали тогда, Оксаны Наумовой, разило хлоркой, армейской овсянкой и типографской краской редких журналов. Отец — кадровый офицер, человек строгих линий и прямых приказов. Стены их квартиры в Одинцово слышали больше команд, чем нежных слов. Дисциплина вбивалась в нее с материнским молоком. — Оксана, хлеб кончилс