Стеклянная сказка

В писцовой книге Тулы за 1685 год есть строчка, которую я бы в рамочку вставил: «Посадский человек Панфилко Фирсанов, сын Сушкин, торгует орехами и пряниками, тягла за ним 2 деньги». Две деньги налога — а из этой строчки потом вырос пряник, о котором заговорила вся Европа. Ну не удивительно ли: лавочка на Никольской улице, а два века спустя купец Гречихин повёз двухпудовый пряник в Париж и срезал там Гран-при. Вот как так вышло? А вышло вот как. Пряник вон какой старый. Его прабабушка — «медовый хлеб»: ржаная мука, ягодный сок и мёд, который тогда заменял и сахар, и консервант. Когда в двенадцатом-тринадцатом веке на Русь добрались заморские пряности — корица, гвоздика, кардамон, — хлеб стал пряным, отсюда и имя. Само слово понятно, секрет — в пропорциях. В Туле долго возились с двумя простыми сортами. Жамки — от слова «жамкать»: мелкие прянички без узора, лепились в ладонях, пеклись быстро и шли в основном детям. А рядом работали печатные, и вот тут Тула вырвалась в лидеры. Смысл пр

Сегодня я уже писал про двадцать новых образовательных объектов. Думал, на сегодня с новостями закрылся. Не тут-то было. К вечеру в ленте упёрся в сюжет из Якутии. 5 октября, в День учителя, Владимир Путин по видеосвязи запустил работу образовательного комплекса «Точка будущего» в посёлке Жатай. Со стороны — рядовая церемония. А внутри у неё пространство на 1040 детей: школа на 840 учеников и детсад на 200. Жатай — посёлок при речном порте, до Якутска рукой подать, а климат там северный в чистом виде: зима длинная и злая. Так вот, на 26 гектарах там стоит почти 63 тысячи квадратных метров построек. Школьные корпуса, лаборатории, мастерские, спортблок с бассейном, залы гимнастики и дзюдо, стадион, который зимой превращается в каток. Все здания связаны тёплыми переходами: ребёнок идёт из корпуса в корпус, не одеваясь три раза. Я сам топлю частный дом и такую деталь ценю особо. Причем, это уже работающая история. С 1 сентября в «Точке будущего» учится больше 500 детей с первого по восьмой

Сентябрь в этом году выдался показательным. Я новости краем уха слушал, пока стол чистил. Семнадцать новых школ и садов построили с нуля, да еще три старых, которые уже под снос готовили, взяли и оживили. Итого – двадцать объектов. И ведь не скопом в Москве открыли, а размазали тонким слоем от Ямала до Кубани. Я когда список городов увидел – аж крякнул от удивления. Сколько труда было вложено, чтобы всё было готово к 1 сентября. У меня трое детей, и я хорошо помню эти узкие коридоры, набитые до отказа классы. В сентябре всегда начинался этот тихий хаос: кто-то опаздывает, кто-то ищет кабинет, а в раздевалке вообще не протолкнуться. Сейчас, когда слышу про новые объекты, понимаю: главная цель — убрать эту давку. Когда в здании просторно, когда хватает кабинетов и залов, когда в столовой не надо стоять в очереди на полкоридора — это уже половина дела. Именно поэтому открытие 17 новых школ и 3 реконструированных — это про то, чтобы ребёнок мог спокойно переодеться, дойти до класса без тол

Октябрь у нас — это когда ветер с Урала пробирает до костей даже сквозь армейский бушлат, а вода в реке становится тяжелой, как свинец. Сижу я на знакомом камне, смотрю на поплавок, а за спиной в машине лежит пара тощих окуней — граммов по двести, не больше. Раньше бы я ворчал, собирал снасти через 30 минут такой «глухой» ловли и ехал домой в дурном настроении. А сейчас сижу три час, пью термосный чай и чувствую себя самым богатым человеком на этой реке. Потому что в моем возрасте, когда тебе уже стукнуло за 50, рыбалка — это, можно сказать, единственный способ законно ничего не делать. В молодости всё просто, как чертеж на ватмане. Есть норматив. Если привез с воды меньше пяти кило — поездка прошла вхолостую. Рыба — это мясо, это польза, это оправдание перед семьей за потраченный выходной и бензин. Мы мерили успех килограммами, сантиметрами и количеством хвостов. Любой сход трофея воспринимался как личное оскорбление от мироздания. А потом незаметно, как микротрещина в хорошей стали,

У меня в Рязани старый приятель живет, в школе еще вместе учились. Звоню ему вчера, а у него там гул, гам. Я ему слово, он мне «А?», я ему второе, он мне опять «А?». Не удержался в итоге, уже кричать стал: — Вася, ты на дискотеку пошел что ли? — Да нет, мы тут на открытии, — услышал наконец. — Что открываете? А он мне опять «А?». Ничего не услышал, но сказал, что перезвонит. В итоге утром поговорили. — Мы вчера на открытие филиала Национального центра «Россия» ходили. Рядом с Рязанским кремлём! И давай рассказывать, и так живо, что я даже чашку чая отставил, чтобы не пролить. Друг объяснил: филиал поставили рядом с Рязанским кремлём и Рязанской ВДНХ — в месте, куда все ходят, где всегда народ. Там теперь постоянная экспозиция «Душа Рязани — сердце России»: арт-объекты, интерактивные штуки, такие, где можно самому что-то нажать, послушать, рассмотреть поближе. То есть не стоишь столбом, а втягиваешься. Дети рядом сидели, слышали, и сразу вопросами закидывать начали: «А там можно трогать

Приходит ко мне на ярмарке дама. Губы дует, телефон к уху прижимает. Обходит мой стол по широкой дуге, чтобы подол не запылить. Смотрит на мой синий графин и кривит нос: «Ой, это же ретро». И идет дальше. А через десять минут возвращается. Берет в руки уже не графин, а маленький клевер. И что? Купила. Я вам так скажу, за столько лет у горелки я научился читать людей по спинам. Мне не нужно слышать, о чем они шепчутся. Я и так знаю, кто за чем пришел. Весь мой товар можно разделить на три стопки. Не по цене делю, не по цвету. По тому, чью душу эта стекляшка будет греть. Первым делом ярмарку обходят они. Наши милые бабушки. Те, что в беретиках, с авоськами, которые помнят еще брежневскую колбасу по два двадцать. Они не смотрят на модные инсталляции. Им "лабуда" не нужна. Им неинтересно «концептуальное искусство», где на куске кривого стекла висит ценник как за подержанный «Жигуль». Они ищут "вещь". Основательную, простую. Подходят, прищуриваются, как снайперы. Заметил, что первое, что он

Вчера шёл мимо нашего стадиона, и вспомнил, как там раньше пустырь был. Собаки бегали да мальчишки на велосипедах виражи крутили. И вдруг поймал себя на мысли: а ведь раньше и мечтать не могли о нормальных площадках. А сейчас довольно часто читаю, что где-то что-то появляется. В разных регионах один за другим открываются новые спортивные объекты. Теперь и ребёнку, и взрослому есть где размяться. Вот взять наш городской стадион. Да, не дворец, но свой, родной. И я хорошо понимаю, что значит «удобно»: когда трибуны с навесом, чтобы и в морось посидеть, и детям не продувало, когда дорожки ровные, без ям, по которым только спотыкаться. На днях про Ярославль новость была. Обновили «Спартаковец»: сделали два поля для мини-футбола, беговые дорожки, трибуны с деревянным настилом и навесами. Плюс площадка для воркаута и детская зона — со скалодромом, батутами и горками. Здорово же! Когда все удобно и красиво – чего бы спортом не заняться. А там уже и привычка появится. Сын у меня в прошлом году

Сын в прошлом году купил полку — лёгкую, из ЛДСП, с модной фурнитурой. Говорит: — Пап, давай без дырок, на двусторонний скотч. — Уверен? — Давай попробуем. Вдруг повезет. Ну, я не стал спорить: молодёжь нынче за стены переживает. Приклеили. Через неделю полка съехала вместе с тем, что на ней было. Хорошо, хоть не на ногу. Вот тогда сын и узнал: скотч скотчу рознь, а дешёвая лента — это не про надёжность, это про «авось пронесёт». Разложили с ним в мастерской пять разных рулонов, нарезали полосками и устроили им нормальный экзамен: гипсокартон, кафель, крашеная стена, стекло. Цель простая — понять, какой из них выдержит зеркало в ванной, а какой годится разве что для бумажки с напоминанием. Первый — бумажный канцелярский, тонкий, как папиросная бумага, с еле заметным клеевым слоем. Его все знают: лежит в каждом ящике, тянется из рулона неохотно, а клеится ещё неохотнее. Он честно годится только для бумаги к бумаге, и то ненадолго. Второй — пенный на вспененной основе, серый, мягкий,

Вчера вечером собирался закрыть мастерскую, уже куртку накинул, а тут ящик стола опять заскрипел и заело. Дёрнул раз, второй — не идёт. Достал из ящика тот самый огарок, быстро натёр направляющие, пару раз туда‑сюда — и ящик поехал, будто его только что смазали. Вот и подумал — сколько раз этот кусок парафина незаметно решает мелкие беды, а про него и не пишут толком. Решил поделиться, как я его использую. Скрип петель, туго бегущий ящик, ножовка, которая будто цепляется за доску — всё это знакомо каждому, кто хоть раз что-то чинил или собирал. Тут многие сразу тянутся к маслу: мол, капни — и поедет. А я так скажу: масло — оно как добрый совет от соседа: сначала помогает, а потом пыль к нему липнет, и получается абразивная каша, которая металл только портит. С парафином всё иначе: он работает как сухая смазка — покрывает поверхность тонким слоем, трение снижает, а пыль и опилки к нему не прилипают. Натираю штырь петли бруском, пару раз открываю‑закрываю дверь — и тишина стоит такая, бу

Есть присказка старая: фарфор — дело барское. Красивая чашка — как самовар посреди избы: любоваться можно, а брать рукой страшно. И вот нашёлся мужик, который сказал: красивое должно быть по карману и простому человеку. Звали его Матвей Сидорович Кузнецов. Яков Васильевич, поначалу держал кузницу и торговал лесом. Ремесло как ремесло. Но в 1810 году в голове его что-то щёлкнуло — и он заложил под Гжелью первую фарфоровую мастерскую. Место выбрал не с потолка: глина под ногой, лес для печей под боком, до Москвы рукой подать — отвози посуду хоть на телеге. Дело у Якова пошло. По округе даже слух пошёл, будто посуду его никто краше сделать не может — краски такие яркие, что люди диву давались. Дальше — по накатанной, только вверх. Сын его, Терентий Яковлевич, в 1832-м пошёл шире: купил у обедневших помещиков Сарычевых пустошь под названием Дулёво и поставил там завод. Земли вокруг скудные, болотистые — рожь до Рождества едва доживала, вот мужики и шли на завод за приработком. Леса густые