Стакан молока

Недавно, пересматривая фильм «Место встречи изменить нельзя», я заметила в нем огромную ошибку. Воровавшая шубы в театре героиня в исполнении Екатерины Градовой (радистка Кэт в «17 мгновений весны») на допросе называет свое имя и год рождения: Светлана Петровна Волокушина, 1912 года рождения. А ведь быть этого не могло! Светлана… Простое имя с большой историей! Своим появлением оно обязано русской литературе. Выдуманное в 1802 году в старинном романсе Александра Востокова «Светлана и Мстислав». Подхваченное Василием Жуковским в балладе «Светлана» в 1813 году. Ставшее известным, но не нарекаемым. Никак не могла героиня популярного фильма родиться в 1912 году и быть названной Светланой. Ведь именно в этом году «Церковный вестник» писал, что в Священный Синод неоднократно поступали ходатайства о разрешении наименовать дочерей просителей по имени «Светлана», но «Священный Синод не нашел оснований к удовлетворению означенных ходатайств, так как имени Светлана в православных святцах нет». Ли

Большой проблемой стало найти ту районную газету, которая рассказывался о раненом генерале, газета в ящике была не вчера, а годы назад, пока умный Бунчук не воскликнул: – Кто писал ту заметку? Вот вам ниточка! Должен же быть в руководящих кругах хоть один чиновник, который знает того памятливого краеведа! Услышав наш шум, мой средний внук, вроде потолковей других, подошел, толкнул меня локтем: – Дед, такой ерундой (слово было другое – Ред.) никто, кроме Федоса Абрамовича, не занимается. Все трое дружно рванули к Федосу. Надо сказать, что Федос Абрамович Моисеев так давно живет в селе, что никто из членов военсовета не знает, откуда он взялся, никто не видел ни родных, ни близких, помнили только жену-старушку, недавно помершую, и троих здоровых парней, приезжавших на похороны. Дети были каждый на своей квадратной машине черного цвета, народ понял, что это именно для похорон. Федос был сильно грамотный, учил ребятишек по истории, а когда в ней все смешалось, кто враг, кто друг – уволился

С самого ранья начал я разбирать избушку на ограде, за полтора века она чем только ни была в хозяйственном использовании. Ее построили аккурат к свадьбе деда Артема, потому что домишко невелик, гостей нагрянет дивно, за стол посадить – поплотней да потесней, потом рассосется. А вот как на ночь разместить, да к тому же куда-то отделить молодых, не промеж пьяных же родичей их укладывать? Вот тогда за пятидневку красного леса в казенном лесу украдкой пильнули, невелики бревна, пять десятков двухсаженных, и сруб сочинили, и на шканты посадили, и зеленым мхом пазы забили наглухо. На крышу пришили беремя строганных тесин, в уголке печурку сложили с таким хитрым дымоходом, что от первой спички чувал согревался. Во как! Ну, как бы то ни было, ночевали молодые в той избушке, сам вспоминаю свою свадьбу: обнимай молодуху, как знаешь, все равно никто не помешает. Лет пятнадцать она, как говорили, летней кухней была, когда то ли Колчак гнал красных, то ли те его прижимали, но принесли на шинелях бо

В троллейбусе, с конечной остановки «Ворошиловское кольцо», ехали два друга: Иван Трофимович Гладков и таджик по национальности Рустам. Иван Трофимович – человек среднего роста, крепко скроенный, плотный, ширококостый, очень подвижный и жизнерадостный. Сорок с лишним лет проходил он по морям и океанам в качестве стармеха. Человек бывалый, начитанный, развитый, а отсюда и мудрый. В шестьдесят пять лет на него свалилась хвороба, да ещё и какая. Говорят, царь Пётр I умер от аденомы. Скрутило Ивана Трофимовича так, что деваться было некуда. Одна дорога – к хирургу. А тот сказал: – Тебе нужна операция. И только операция. Гладков спросил: – А результат какой? Он ответил: – Скрывать не буду: пятьдесят на пятьдесят. Делаем операцию, но на всякий случай заказывай гроб по размеру. Ты не переживай, пусть в гараже стоит до поры, всё равно пригодится. Учти: всё делаешь для себя, при жизни, и какой хочешь. Тут сам о себе заботишься. Какого цвета, отделка и чтоб в плечах не жало. Опять же, подушка из

...Илью Михайловича, как правило, интересовала реакция какой-то одной женщины, для которой он, собственно, и плёл сети интереса, распаляя слушателей историями про алмазы. Увидев горящие глаза, он снова вдохновлялся: – Сын сельского английского священника Сесил Родс приехал в Южную Африку с такой же, как тысячи других, целью: разбогатеть, добывая алмазы. Но рыться в земле ему не пришлось — все перспективные участки уже были разобраны. Снабжая старателей продуктами из маленькой лавчонки, давая напрокат примитивное оборудование, Родс всё чаще думал о том, что наилучших результатов можно добиться, если объединить добычу и продажу алмазов в одних руках и тем самым регулировать количество драгоценностей на рынке. А для этого надо скупить как можно больше участков. Получив в Лондоне кредит у банкира Ротшильда, который поверил в идею безвестного Родса, создатель «алмазного регулятора» основал компанию и дал ей имя «Де Бирс». Это была фамилия двух братьев-буров, рядом с фермой которых обнаружил

В конце августа, встав в пять часов утра, ветврач Анатолий Григорьев поехал в горный кишлак Сарипиль, чтобы провести прививку крупного рогатого скота на сибирскую язву. Кишлак располагался в Гиссарских горах, километрах в 35–40 от города Регар. Дорога в начале шла по асфальту, затем в Ширкентском ущелье переходила в глиняно-каменное покрытие. Потом километра два крутого подъёма, и затем по долине предгорья уходила вверх. Дончак-полукровка шёл ходко, не чувствуя усталости. Хороший корм, постоянная физическая нагрузка сделали коня очень выносливым и сильным. Почувствовав близость кишлака, конь радостно прибавил ход. Колхозная ферма находилась за селением, а потому доктор проехал через весь кишлак. Весь скот находился на выпасах, и только двое пастухов да бригадир Сайфутдин чистили от навоза помещение. Доктор, не слезая с лошади, заехал в помещение и громко поздоровался: – Ассаляму алейкум, акя-укялар, братья и братишки. – Ва алейкум ассалам, – ответили работающие. Доктор слез с коня, доп

Высококлассный тракторист Камол Ишматов решил жениться. Зарабатывал, работая в колхозе, очень хорошо. Хотя приходилось трудиться весь световой день на хлопковых полях. Он был ферганский узбек, а потому и девушку подобрали ему из своего клана. Среднего роста, хорошо сложенная, красивая, да с богатыми и влиятельными родственниками. Она была недоступна очень многим женихам. Тем более, что и калым (выкуп) за неё был тоже высокий – 15 тысяч рублей. Но отец Камола сказал: – Сынок, ты тракторист, заработал неплохие деньги. У тебя на сберегательной книжке десять тысяч рублей, да я тебе дам пять тысяч, вот ты и женишься. Три барана стоят на откорме и один бычок, килограммов на 250 потянет. Закатим хороший той. Устроим классическую ферганскую борьбу, без подножек, ну, можно и вольную устроить. Как захочешь. Конечно, козлодрание нам не по силам. Там слишком хорошие призы дарить надо победившим спортсменам, а нам большой калым руки сковывает. Хотя часть денег из калыма вернётся к тебе с приданым ж

Живёт в нашем городе одна весьма колоритная персона по прозвищу Фофа. Как его зовут на самом деле, никто не знал, а кто знал, тот забыл. Фофа, да и Фофа. Высокий, поджарый, с густой копной нечёсаных чёрных волос. Узкое лицо с орлиным профилем и круглыми, слегка навыкате глазами – внешностью он мог бы потягаться с любым киноартистом. Если бы не одно «но». Дело в том, что Фофа состоял в немногочисленной городской секте стойких приверженцев огненной воды. Его, одетого в замызганную курточку неопределённого цвета и потрёпанные джинсы, часто можно было видеть на собраниях вышеупомянутой секты в компании точно таких же адептов вкусного и недорогого винишка. Дабы провести мессу и воздать хвалу Зелёному змию, сектанты с восходом солнца собирались у магазинов и сшибали мелочь у случайных прохожих и знакомых. Размах таинств напрямую зависел от жертвоприношений граждан. Бывали дни скудные, бывали получше, а бывали и обильные, когда дурманящая жидкость текла ручьём и возносились тосты и хвала сине

Илья Михайлович умел спрятать когтистую поступь матерого волка за перестук ягнячьих копыт. Возвратившись в Москву, он с удовлетворением сообщил своему первому заместителю Каплуну: — Свежий парень. В нашем деле ещё босяк. Мы ему сошьём нужные сапожки. Будет ходить, куда поведём. Каплун удовлетворённо покивал. Он был немногим моложе Телкова, но сухонькое, маленькое личико его с острым носом, с выпирающими, как у рака, глазами, казавшимися ещё выпученней из-за толстых стёкол очков, делали Каплуна, наоборот, старее начальника. — Это хорошо, а то Носоватый звонил, — сказал Каплун. — Широков, надо говорить, уже приезжал в Минфин, к самому министру Панкову… Министр — сторонник подписания Меморандума. А Носоватый как замминистра убеждал шефа не делать этого. Но министр склоняется поддержать «АЛРОСЕВ». Нам будет плохо. Если появится Меморандум, компания, надо говорить, сможет продавать алмазы «Де Бирсу». Вылезет из долгов, начнёт разворачиваться… Он вгляделся в довольное лицо начальника. Подума

Набираю снова два ведра И несу легко на коромысле. Весь секрет походки — от бедра, Никаких нет потаённых смыслов. Умываюсь рано поутру Ледяной колодезной водою, Все печали прошлые сотру, Жаль, морщинки под водой не скрою. Буду и весёлой, и простой Посреди таёжного тумана, Приходи к колодцу за водой, Буду ждать тебя я утром рано. *** Большего счастья уже и не нужно – Печь натоплена, обед на плите. И воркуют рядышком жена с мужем, И жива любовь при всей суете. А есть дом, в котором темно и сыро, Ветер по углам, не найти дров. Хороша ещё, молода, красива, Мыкай, мыкай долю свою, вдова. Ни заломов рук, ни слёз солёных Не понять счастливым, пока вдвоём. У таких, как ты, бедой закалённых, У таких, как ты, свят и взгляд, и дом. Не изнежена ты судьбой суровой, Неприветлива и на вид строга. Поклонюсь до земли я тебе, бедовой, Нелегка наша доля, ох, нелегка. (Елена Мозжухина) *** Мой стол – живой, он разбухает в дождь, как ветвь зелёная, что жадно тянет влагу. Мой стол был деревом, он помнит л