Не сидится

Первый прыжок с парашютом я помню лучше, чем собственную свадьбу — не потому что свадьба была плохой, а потому что тот момент, когда ты стоишь в проёме самолёта на высоте восемьсот метров, а инструктор хлопает по плечу и кричит «пошёл!», выжигается в памяти иначе, чем всё остальное в жизни. Пять лет службы в воздушно-десантных войсках дали мне десятки таких моментов. И я ушёл — до всех известных событий последних лет, по собственному решению, никем не подгоняемый. Расскажу, почему. Срочку я отслужил ещё раньше, попал именно в ВДВ по распределению и, что называется, влюбился в это дело — в темп, в ощущение братства, в физическую собранность, которую даёт такая служба. После дембеля недолго побыл на гражданке, понял, что скучаю по этому ритму, и пошёл на контракт. Название части и место дислокации не буду называть — не в этом суть истории, а в том, что она дала и что забрала. На старте оклад рядового по контракту складывался из базовой части в районе двадцати двух — двадцати пяти тысяч р

Собирался в Китай почти год — откладывал, читал форумы, смотрел ролики блогеров, где всё выглядело как футуристический сон: небоскрёбы, скоростные поезда, вкуснейшая еда за копейки. В итоге взял отпуск на три недели, промчался по маршруту Пекин — Сиань — Шанхай — Гуанчжоу, и вернулся с твёрдым убеждением: страна невероятная, но кое к чему я так и не смог привыкнуть до последнего дня. Расскажу честно, без глянца — что понравилось, а что откровенно выбивало из колеи. Готовился заранее, читал, что в Китае вся оплата уходит в телефон — WeChat Pay и Alipay буквально заменяют собой кошелёк. Но одно дело читать, другое — оказаться в этом внутри. Зашёл в маленькую лапшичную в Сиане, протянул наличные юани — продавщица посмотрела на купюру так, будто я достал редкую музейную вещь. Пришлось судорожно вспоминать, как привязать иностранную карту к местному приложению, а это, доложу вам, отдельный квест не для слабонервных, особенно с непривычки и на голодный желудок. Вывод для тех, кто соберётся:

Это случилось на третий день отпуска, на Ла Рамбла, в самом туристическом месте города, где я, по идее, должна была быть максимально осторожной — все путеводители кричат об этом хором. Я остановилась сфотографировать уличного мима, сумка висела на плече спереди, как меня и учили. Обернулась через минуту — молнии открыты, кошелька, телефона и загранпаспорта нет. Как это произошло технически, я так и не поняла — ни толчка, ни задевания, ничего не почувствовала. Первые секунды — это чистая, физическая паника, которую сложно передать словами тому, кто не проходил через это сам. Ты стоишь посреди толпы туристов, в чужой стране, у тебя нет ни денег, ни документа, удостоверяющего личность, ни способа связаться с близкими — телефон тоже уехал вместе с кошельком. Только фотоаппарат в руках. Расскажу по шагам, что я делала дальше, потому что тогда, в панике, мне очень не хватало именно пошаговой инструкции от человека, который уже через это прошёл. Первое, что нужно сделать — не пытаться самост

Меня зовут Марина, я всю жизнь прожила в посёлке Эльтон, что в Палласовском районе Волгоградской области, у самой границы с Казахстаном. Когда я говорю людям, откуда я, почти никто не знает это место — пока не покажешь фотографию розового озера посреди голой степи. Тогда обычно говорят: «А, это же то самое, где вода как в Мёртвом море!» Расскажу, как здесь живут на самом деле — не туристический глянец, а то, что вижу каждый день из окна своего дома. Наш посёлок и правда стоит там, где миллионы лет назад плескалось море — сейчас об этом напоминает лишь солёная белая корка, покрывающая землю на многие километры вокруг, да сама котловина озера Эльтон, крупнейшего минерального озера Европы. Летом, когда вода отступает и мелеет до нескольких сантиметров, кажется, что идёшь буквально по поверхности воды — и фотографии с этого места разлетаются потом по всему интернету, потому что снимок действительно выглядит нереально, будто человек парит над зеркалом. Минерализация воды здесь достигает 200

Я историк-любитель, а не профессионал — читаю монографии по вечерам вместо сериалов, езжу в отпуск по крепостям и городищам вместо пляжей, и когда друзья узнали, что я собрался на три дня в Дербент, реакция была предсказуемой: «А что там смотреть три дня, это же просто крепость на юге?» Возвращаюсь и отвечаю: там не хватит и недели. Начну с того самого утверждения про возраст, которое обычно звучит как эффектный кликбейт, а на деле требует пояснения, раз уж я взялся рассказывать честно, как историк-любитель. Формально современный Дербент как персидская крепость был основан в 438 году нашей эры — это моложе основания Рима, которое традиционно датируют 753 годом до нашей эры. Но здесь есть важный нюанс: археологические слои на территории Дербента свидетельствуют о непрерывном заселении этого места на протяжении около пяти тысяч лет — именно поэтому в 2015 году город официально и с большой помпой отметил своё пятитысячелетие, что делает его одним из древнейших непрерывно обитаемых поселен

Живу в Европе уже несколько лет, и одна вещь до сих пор вызывает у меня смешанные чувства — где-то восхищение, где-то лёгкое недоумение, а иногда и настоящий культурный ступор. Расскажу на конкретных примерах, потому что абстрактно объяснить это сложно. Началось всё с соседа по нашему кварталу в пригороде Мюнхена. Пожилой мужчина, тихий, всегда вежливо здоровается. Как-то разговорились — оказалось, он владелец небольшой, но вполне прибыльной инженерной компании с оборотом в несколько миллионов евро в год. Ездит при этом на потрёпанном фольксвагене конца девяностых — вмятина на бампере, потёртый салон, явно давно не мытый. Я тогда искренне удивилась и спросила у знакомой немки — не странно ли соседям видеть такого обеспеченного человека на такой машине? Она посмотрела на меня с искренним недоумением, будто я спросила, не странно ли ему дышать воздухом. — А зачем ему другая машина? Эта ездит, — сказала она просто. Никто его не осудит, никто не подумает про него плохого, никто не станет с

Я приехал в Териберку с одной целью — снять заброшенный посёлок для личного фотопроекта про угасающий русский Север. Такой была моя первоначальная задумка, основанная на фильме Звягинцева, который я пересмотрел раз пять перед поездкой. Провёл там в итоге почти три недели вместо запланированных пяти дней — и уехал с совершенно другим фотопроектом, чем планировал. В 2014 году Андрей Звягинцев снял здесь «Левиафан» — фильм про распад маленькой жизни на фоне огромного, равнодушного государства. Териберка выбиралась как декорация именно из-за своей эстетики разрухи: остовы деревянных домов, ржавые остовы рыболовецких судов на берегу, брошенное трёхэтажное здание школы, где когда-то училось больше сотни детей. После выхода фильма название посёлка на несколько лет стало синонимом слова «депрессивный» в русском медийном пространстве. Ирония в том, что именно эта печальная слава в итоге спасла посёлок, а не добила его окончательно, как можно было бы ожидать. Териберка — это фактически два села

Я не буду делать вид, что понял эту страну за пять дней организованного тура. Никто не понимает КНДР за пять дней тура — это было бы наивно. Но я хочу рассказать честно то, что видел своими глазами, без сенсаций и без готовых выводов, которые так любят делать после подобных поездок. Сразу скажу главное: я отношусь к северокорейцам с искренним уважением. Маленькая, тяжело изолированная страна десятилетиями держится под колоссальным международным давлением и санкциями — и не сломалась, не растворилась, сохранила собственную идентичность и волю к самостоятельности, чего бы это ни стоило. Но у этой стойкости есть цена — и цену эту платят обычные люди своей повседневной жизнью, свободой передвижения, доступом к информации. Обе эти вещи правдивы одновременно, и я не буду делать вид, что одна перечёркивает другую. Попасть в КНДР самостоятельно нельзя — только по приглашению или в составе организованной туристической группы, через одного из немногих туроператоров, работающих с этим направление

В марте 2020 года, когда весь мир закрывался на карантин, мы с мужем и двумя детьми, наоборот, летели в другую сторону — в Паттайю. Планировали на месяц-два, пока в России утрясётся ситуация с локдауном. Шесть лет спустя мы всё ещё здесь, и я, если честно, до сих пор иногда сама удивляюсь, как один вынужденный перелёт превратился в целую жизнь. Расскажу, что изменилось за эти годы — и в стране, и в нас самих. В 2020-м безвизовый штамп давали на тридцать дней, и вся наша первая пара лет прошла в режиме визаранов — регулярных поездок к границе с Камбоджей или Лаосом просто ради нового штампа в паспорте. Отдельная индустрия: автобусы, набитые русскими и украинцами, едут восемь часов туда, разворачиваются у пограничного поста и едут восемь часов обратно, потратив на это целый день ради нового месяца легального пребывания. Сейчас правила стали заметно мягче. С середины 2024 года безвизовый срок увеличили до шестидесяти дней, с возможностью продления ещё на тридцать через местную иммиграцион

Мой отец не был слабым человеком. Я хочу начать именно с этой фразы, потому что весь смысл этого текста построен вокруг неё. Он тридцать лет спускался в шахту, поднимал троих детей, чинил соседям машины по выходным бесплатно, просто потому что умел и мог. А потом, когда мне было четырнадцать, шахту закрыли — и через три года его не стало. Не от несчастного случая под землёй. От того, что осталось после того, как шахта закрылась навсегда. Я выросла в шахтёрском посёлке в Кузбассе, и хочу рассказать, что реально происходит с людьми и целыми городами, когда закрывается единственное предприятие, которое держало на себе всю жизнь вокруг. Шахта — это не просто работа. Это было ядро, вокруг которого крутилось абсолютно всё. Отец шёл в забой, мать работала в шахтовой столовой, дядя — на обогатительной фабрике, сосед — водителем, который возил уголь. Шахта платила зарплаты, шахта строила дома, где мы жили, шахта содержала дом культуры, куда мы бегали на кружки, шахта финансировала детский лагер