Ясный день

Вероника переезжала к себе с тяжелым сердцем, не ожидала, что неосторожно брошенное слово разрушит отношения с Петром Белозёровым. А ведь всё так удачно начиналось, тем более живут в одном доме, оба свободные люди, и съехаться им не составило труда. А вот теперь надо разъезжаться. Нику злило еще и то, что Петр не шел на компромисс, а наоборот, охотно помогал ей собрать вещи. В прочем, вещей-то и немного, только одежда, обувь, косметика, да пара комплектов постельного белья. Начало здесь: От Полины с любовью (глава 1) | Ясный день | Дзен Она дулась на него, показывала всем видом, что обижена и хотела вызвать у него чувство вины. Но Петр был непреклонен, казалось, он скорей хотел расстаться. Не добившись примирения, Вероника в отчаянии сказала напоследок: - Ты расстаешься со мной не потому, что я про интернат сказала, а потому что ты до сих пор сохнешь по своей бывшей… слабак, ты Петя… она тебя кинула, а ты страдаешь. Петр скривил губы, будто кислый лимон пришлось надкусить. – Ника, ну

Петр хотел пригласить Нику к себе, накрыть стол и посидеть втроем, чтобы Полина сблизилась с ней. Но последовавшее за этим событие в семье Вероники подтолкнуло к встречам на территории Петра гораздо раньше. Буквально через день, когда Петр повез Веронику на работу (он сразу взял это себе за правило), она была чем-то озадачена. Если вы пропустили начало: От Полины с любовью (глава 1) | Ясный день | Дзен От Полины с любовью (глава 2) | Ясный день | Дзен - Что-то хочешь рассказать, - предположил он. - Да, Петя, дела не ахти… у дочки с жильем не получается, денег на съем у молодой семьи, как всегда, не хватает… ну что, пустила их с зятем к себе… имеют право. Хотя, ты знаешь, дочка и внук - ладно. Но вот зять… ну как-то думать надо, где заработать на квартиру. – Она посмотрел на Петра будто искала поддержки. – Ну правда, прийти на территорию тещи… у меня хоть и двушка, а все равно места не так уж много… вот такие семейные обстоятельства у меня теперь. - Наверное это временно, - сказал Петр,

После отъезда Инны прошло два года. За это время она была на родине всего лишь один раз. Трудно теперь назвать город, где родилась, родным для нее. Они с мужем какое-то время жили в Лондоне, потом снова вернулись в Дрезден, все деловые поездки теперь вместе, и судя по настроению Инны, ей такой образ жизни нравится. Неудивительно, что она не приехала через полгода, хотя обещала. Но звонила часто. Полина уже чувствовала ее звонки и ждала вечерами, пытаясь сосредоточиться на домашних заданиях, но получалось плохо. И только когда присоединялся отец, дело двигалось, задачки решались. Первая глава здесь: В той же двухкомнатной квартире на столе у Полины часто лежали открытки, в основном нарисованные ею. Ко всем праздникам она отправляла их матери, Петр всегда выполнял просьбу дочки, отправить письмо или открытку, но все-таки живое общение не могло заменить даже самое теплое письмо. Инна по привычке спрашивала, как учится Полина, как себя чувствует, и девочка взахлеб рассказывала все новости:

- Ужинать будешь? – спокойно спросила Инна, будто не было только что напряженного разговора, который ошеломил Петра. Он по-прежнему сидел, чуть склонившись, глядя в одну точку. - Что? – спросил он. - Я спрашиваю: ужинать будешь? – повторила Инна, и при этом голос у нее был спокойным и уверенным, будто и не говорила она пять минут назад о своем отъезде. - Нет, - ответил Петр. – Какой уж тут ужин, когда новость, как снег на голову. Инна усмехнулась. – Ну как знаешь, хотя, не зря говорят, как бы там ни было, а обед по расписанию… И тут его прорвало, как будто копилось где-то внутри непонимание, негодование, а потом вырвалось наружу. – Какое расписание?! Это тебе не расписание автобуса на остановке, это развод, Инна… развод… - И что? – спросила она. – Что теперь? Миллионы людей разводятся, так что давай без истерик. Петр поднялся, сжал кулаки, хотя всегда был покладистым и мирным семьянином. – Какое спокойствие, если ты уезжаешь с ним… как его там? Генрих что ли… - Мы уже говорили об этом,

Золотистое солнце почти спряталось за горой. Оно теперь рано прячется, не балует своим теплом. Восьмилетняя Света прилипла к окну, касаясь кончиком носа стекла, надеясь первой увидеть отцовский грузовик. И вот на сельской улице из-за поворота вынырнул громыхающий кузовом, подпрыгивающий на ухабах отцовский самосвал. - Папка, папка едет! – Света спрыгивает с табуретки и бежит на улицу, ее светлые косички треплются по худеньким плечикам. - Ах ты, Светик-семицветик! – Хозяин грузовика хватает дочку сильными руками, сжимающими весь день баранку, поднимает над своей головой, от чего Света заливается радостным смехом. Потом, чуть опустив, держит ее на руках. Она прижимается к его лицу, чувствуя щекой отросшую за день щетину. - Айда, покажу, что я тебе привез. Света уже догадывается, но молчит, подыгрывая отцу. Александр кладет на стол матерчатую сумку, больше похожую на небольшой мешок, извлекает из нее что-то завернутое в рыжую бумагу; разворачивает и Света видит два кусочка сала, кусочек ч

Прошло то время, когда на рубль можно было накупить продуктов, а Лёнька продолжал клянчить старыми деньгами: - Анна Ивановна, дай рупь! – Подразумевая под этим рублей сто. Вот так сразу, без предыстории, как рубанет с плеча утречком рано: - Дай рупь! - Иди отсюда, охламон, - отвечает ему Анна Ивановна, которая уже глубоко на пенсии и живет одна-одинешенька. - Вот же ведьма старая, - буркнет вслед сорокалетний Ленька, перебивавшийся случайными заработками и нередко занимавший на опохмел. Кто-то давал в долг, а кто-то, как Анна Ивановна - от ворот поворот. - Вот куда ты деньги копишь? – прицепился как-то подвыпивший Ленька к Анне Ивановне. – У тебя же никого нет, живешь одна, как трухлявый пень. - Даже не начинай, денег всё равно не дам, мне они самой нужны. Даже деревенские иной раз задумывались, а и в самом деле, куда ей деньги, одной-то много ли надо. Но правды у Анны Ивановны не узнаешь, скрытная она. Каждое воскресенье, надев праздничную одежду, повязав белый платочек, отправлялась

Николай Степанович любил отцовский дом - бревенчатый, старый, осунувшийся, но такой родной. Это единственное, что осталось от отца, дом, который успел построить собственными руками, как только женился. В этом доме и оставил беременную жену с дочкой, когда ушел на фронт. - Дед, а мы понесем портрет нашего прадеда? – внуки вопросительно посмотрели на Николая. – Все с портретами, а мы хуже что ли? Николай даже прослезился, услышав от Ваньки и Сёмки о портрете прадеда: "Ишь, интересуются, значит неравнодушные ребята выросли", - подумал он. Николай и сам рад пройти по сельской улице с гордо поднятым портретом отца, но фотографии нет. Вообще никакой. Да и погиб Степан Федорович в первые же месяцы войны. Николай уже после его гибели родился, в январе 1942 года. - Некого нести, нет портрета, ни одной фотокарточки не сохранилось. – С сожалением сказал он. Семнадцатилетние Ванька и Сёмка, дети 21-го века, не могли представить, что у человека, пусть и давно ушедшего, нет ни одной фотографии. Даж

Сейчас в банках электронная очередь. Подошел, выбрал нужный отдел, получил талончик с номером и сиди на диванчике, поглядывая на табло. Точно также и я на днях сидела, ожидая, когда вызовут. Люди подходили, как раз напротив меня, и брали талоны, потом расходились по разным уголкам зала. Подошла пара: мужчина с женщиной средних лет. Ну, может 45-48 им. Обычные люди, каких в стране большинство. Он, темноволосый, чуть выше среднего роста, по комплекции не слабый мужчина в серой куртке и джинсах. Она чуть полненькая, светленькая, кудрявые волосы, скорей всего, сами вьются… губы накрашены, пальто у нее синего цвета. Мужчина застыл перед экраном, видимо, пытался сообразить, куда именно нажать. Женщина стояла рядом, потом что-то тихо сказала, наверное, подсказывая. Реакция мужчины обескуражила: - Ну, ты тупая, - сказал он вполголоса. Но этого было достаточно, чтобы сидящие поблизости расслышали его. Женщина что-то еще сказала, а в ответ последовало: - Дура ты, вообще ничего не понимаешь, иди

Никакого спасения не было от пыли, особенно страдали глаза. Но молодежь работала шустро, еще успевали пошутить и посмеяться, хоть и пора стояла горячая. На зернотоке шумно и всегда весело. И все, кто заглянет сюда, уезжал с улыбкой; может потому, что так много девушек в этом бойком месте. Целина. Здесь, в одном из районов необъятной Сибири тоже распахали и засеяли землю, которая, казалось, никогда не поддастся возделыванию. И вот уже который год молодежь трудится на этой земле, выращивая урожай, а потом сдают государству. - Нина, глянь, где там наш «мастер-здрасьте», пусть глянет, чего-то там застопорилось, конвейер остановился… - Юр Юрыч что ли? – откликнулась скуластая женщина в белом платочке. - Ну а кто же еще? Он у нас один, на все руки мастер, не гляди, что молодой, да холостой… - Да вон там, возле бульдозера мается. - А чего? - Ну налаживает… - Вот же какая петрушка! А конвейер стоять что ли будет? Ну тогда кликни Кастаргина, пусть сам разбирается. Наладчика Юрия Юрьевича за гла

- Хорошо ли ты подумала, Шура? В семье ведь всякое бывает, а потом мирятся и дальше живут… все-таки трое детей. А? Чего молчишь? Галина сидит напротив своей давней подруги Александры и пытается вразумить ее. Да, слетел с катушек мужик у Шурки, хоть и двадцать лет прожили, загулял, в том смысле, что запил, да еще руку поднимать стал. - Вот как по мне, так лучше «заяву» на него накатать, чтобы попугать, пусть проучат его… а разводиться… ну не знаю, старший у тебя хоть и взрослый, а вот младшие… их же еще поднимать надо. - Ну так не отказывается он от них, как был отцом, так и останется отцом. А вот мы с Саней теперь по разные стороны. - Ох, Шурка, не знаю, как ты одна… - Да не одна я, с детьми. Шура сидит в своем доме за столом, сложив руки «замочком» на цветастой клеенке. Чайник уже второй раз закипел и отключился. Часы на стене передвигают стрелки, шторы на окнах приоткрыты, хотя уже вечереет, скоро ночь наступит. По осени рано темнеет. Прожила Шура со своим Александром два десятка лет