Байки у костра

Опорный шест хрустнул, и на лицо Юрию Васильевичу посыпался снег. Он открыл глаза. Темно. Край лапника у выхода стал понемногу опускаться, будто на него оперлись. За корнями выдохнули. Потом заскрипел снег. Геодезист ночевал в пяти километрах от лагеря. Юрий не потянулся к фонарю. Зверь не проходил мимо. Он укладывался, тяжело, с остановками, как ложится большое тело после долгой дороги по глубокому снегу. Концы жердей, торчавшие за корневую плиту, качнулись последний раз и замерли, словно их придавили. Между ним и тем, кто дышал за корнями, были только вывернутая из земли плита старого кедра и тонкий край навеса. Неделю назад Тимур показывал здесь медвежий след. * * * Вчерашнее утро было серым и тихим. Елена Борисовна стояла у балка с кружкой и смотрела на сопки за рекой. — Прогноз на вечер, — сказала она. — Закончишь к полудню — сразу выходи. — Выйду, — ответил Юрий и поправил лямку. Ему был шестьдесят один год, шёл тридцать третий полевой сезон. Последний пункт сезона стоял на гриве

— Глеб. Глеб, слышишь? Скребёт. Внизу, у самого порога, по жести шло что-то тяжёлое и медленное. Скрежет тянулся, обрывался и начинался снова. На гвозде в сенях тонко звякнул ковш. Потом под дверью кто-то шумно выдохнул, будто остудил горячее. Глеб сел на кровати. Дверь на кордоне была одна, обитая старой кровельной жестью ещё прежним лесником, и за ней теперь кто-то стоял. До посёлка сорок километров через перевал. Ближайший сеанс связи был в девять утра. В конюшне захрапела Сайка и ударила копытом в стену. — Шатун, поди. В сенях не стой. Он открыл железный шкаф ключом с гвоздя, достал ружьё и включил наружную лампу. Арина осталась у печи в одном валенке, второй так и не нашла. Глеб подошёл к глазку и долго ничего не говорил. — Ну? — шёпотом спросила Арина. — Кабан. Секач. Она подошла ближе, хотя её просили не подходить. Глеб молча уступил место. В жёлтом круге лампы видна была спина, бурая, со вздыбленной щетиной вдоль хребта. Хребет выпирал, как жердь под рогожей. Длинная морда опус

— Ангелина, проснись. У тебя в кладовке кто-то шипит. Свекровь стояла у кровати в кофте, накинутой на ночную рубашку. Телефон в её руке светил в коридор, прямо в приоткрытую дверь кладовки. Оттуда смотрели два зелёных огня, ниже торчал клык. У порога стояло блюдце, а вокруг него на линолеуме лежали кусочки корма. Ангелина села и опустила свекрови руку с телефоном. — Не светите ей в глаза. Это Пятёрка. Она после тяжёлой травмы, боится рук. К кладовке она не пошла. Взяла Нелли Семёновну под локоть и повела на кухню вдоль противоположной стены, чтобы у кошки оставался свободный путь. Тимофей был в рейсе где-то под Омском, и в эту первую ночь квартира казалась слишком тихой. На кухне Ангелина включила подсветку вытяжки. Нелли Семёновна села на табурет и посмотрела на руки невестки. Там, где задрался рукав, тянулись полоски царапин, старые и посвежее. — Усыпила бы. Чего мучаешь. Ангелина поставила чайник. Эти слова она уже слышала. В августе, над смотровым столом. * * * Кошку принесли вечер

Лист железа под лапой Чары ухнул, как пустой бак, и старая лайка с визгом отскочила от бугра. Снизу зарычала чужая собака, низко, с хрипом, будто из бочки. Следом пискнуло, тонко и много раз. А потом кто-то закашлялся, по-человечески, мокро и долго. — Тут я… — ответил на лай хриплый голос. — Не наступайте. Гнилое всё. Правую ногу повредил, наступить не могу. До деревни отсюда было два километра сланей через Чёрный мох и ещё три лесовозкой. Любовь Михайловна шагнула к бугру, но Антонина Михайловна вскинула руку: — Люба, стой где стоишь. Чара встала в трёх шагах, расставила передние лапы и облаивала лист, не подходя ближе. Антонина поставила пестерь на кочку, клюква в нём качнулась красной горкой. — Ну-ка, тихо все, — сказала она. Чара замолчала. — Давно ты там? Внизу помолчали. — С субботы. Был понедельник, третий час дня. Антонина узнала место не сразу. На Хуторской гриве она бывала девчонкой, когда от хутора ещё стоял сруб. Сруба давно нет, в брусничнике лежат камни фундамента. А здес

Снег в овраге шевельнулся, и Геннадий Фёдорович сначала решил, что это ворон тащит что-то по насту. Потом он разглядел серую спину и линялые клочья на боках. Ворон так не двигается. Зверь полз. Передние лапы по очереди врезались в наст, а зад волочился и оставлял за собой ровную борозду. Задние лапы тянулись за ней, как пустые рукава. Над головой ровно гудели провода. Геннадий замер у опоры сто двенадцатой и медленно стянул с плеча монтёрские когти. Больше в руках у него ничего не было: оружия монтёрам не положено. Волчица тоже замерла. Прижала уши, приподняла губу, и на сером снегу стали видны зубы. — Ну и куда ты, мать, собралась… — сказал он одними губами. Он попятился, не отводя глаз. Шаг, другой, десятый. Волчица смотрела на него, пока он не встал у бетонного пасынка опоры. Потом опустила голову и снова поползла. Только не от него, а к дороге. Рация на груди щёлкнула, когда он нажал тангенту. — Тамара, это обход, сто двенадцатая. Волк. Раненый. Приём. Сначала были помехи, потом зн

Михаил отступил за угол бани: у поленницы марал рвал рогами проволоку. Железо звякало о каркас навеса. В вольере заходилась лаем Найда. Между отростками рогов висел спутанный моток, и на нём болтался клок бурой шерсти. Бык дёрнул головой ещё раз. Столб качнулся вместе с обвязкой, с крыши посыпалась жёлтая лиственничная хвоя. На бывшем кордоне над Абаканом остался жить лесник-пенсионер Михаил. Всё случилось за пару минут. Михаил забивал мох в пазы под окном бани, когда в тальнике у реки затрещало. Бык вышел к поленнице спокойно, даже лениво. Он потёрся рогами о стойку, будто чесался, и свободный конец проволоки захлестнул нижнюю обвязку. Там он зацепился за выступ старой скобы. Обвязка соединена со столбом, и теперь каждый рывок шёл прямо в каркас. Проволока держала рога. Горло она не перехватывала, только тёрлась о шею сбоку. Михаил не сделал к зверю ни шага. Рука сама потянулась к поясу, где висели кусачки, и он её убрал. — Рая, — позвал он негромко. — Собаку надо закрыть. Раиса показ

— Тая! Твоя опять кол выдрала! — кричали через огороды, а цепь уже звенела по камням ручья. Таисия Григорьевна вышла на крыльцо в ночной кофте и сунула ноги в калоши. Вчера она сама сказала Олегу: продавайте. В субботу приедет скупщик, и всё кончится. Удерживать козу одной у неё больше не выходило. Над ручьём лежал низкий туман. Под спинкой кровати в задней ограде чернела свежая ямка, на проволоке висел клок белой шерсти. Внизу, в пойме, качались верхушки малинника. — Манька, холера рогатая, — сказала она в туман. — Хоть последние дни спокойно постой. До тропы от ограды было метров тридцать. Таисия спускалась боком, придерживаясь за жерди, и с каждым шагом боль отдавала в колене справа. Трава мочила подол. Цепь звенела по камням, как пустое ведро, и этот звон она знала лучше будильника. Белый бок нашёлся у самого края кустов. Маня стояла по колено в крапиве и жевала малиновый лист, неторопливо, с хрустом. На Таисию она даже не обернулась. Единственный правый рог торчал над ушами, а на

— Стой! — Григорий нажал тормоз, и трактор, качнувшись, остановился: впереди косилки из травы выскочила выдра. Зверь был мокрый, тёмный, длинный, как полено. Метрах в шести перед режущим аппаратом, справа от машины, где шла трёхметровая полоса скоса. Григорий дёрнул рычаг, отключил привод. Диски ещё вращались, гудели по инерции, сбивали с травы пыльцу. Григорий ждал. — Ну-ну. Погоди, не газую я, — сказал он то ли выдре, то ли трактору. Когда диски замерли, он поднял аппарат, сдал назад на два корпуса и выключил мотор. В наступившей тишине стало слышно шипение. Выдра стояла у бугра, заросшего крапивой, пригнувшись, и фыркала так, будто плевалась. Отскочила на полметра. Снова замерла. Вода была в четырёх шагах. Выдра к ней не шла. Среда, полдень, июньская жара над поймой Оки. На прибрежном участке оставалось несколько проходов, у полевой дороги ждал недокошенный загон. А у бугра стоял зверь, и на мокрой холке у него светлела полоса, будто кто-то провёл по шерсти мелом. * * * Два года наз

— Дед Виктор, слышишь? Опять он! Из распадка катилась низкая протяжная нота. У соседей громыхнула цепь: Шарик пятился под крыльцо, пока не упёрся задом в доски. С другого конца улицы ему ответили лаем сразу две собаки. Вика вцепилась в штакетник у калитки, велосипед её лежал в траве колесом вверх. — Это он, раненый! Я вчера у водокачки видела. Он на трёх ногах был! Я не врала! — Никто не говорит, что врала, — сказал Виктор и вышел к ней. Он слушал, чуть повернув голову. Нота оборвалась, но гул ещё постоял над крышами, как дым в безветрие. Над лиственницами за посёлком догорала заря, и жёлтая хвоя в ней казалась рыжей. За забором скрипнула дверь. Эльвира остановилась на крыльце, вытирая руки о передник. — Вот, Витя, слышишь? Вторую неделю орёт. А теперь и девка видела. Знамо дело, подранок мучается. Виктор не ответил ей, а наклонился к Вике. — Погоди. Ты его видела, когда он кричал? Вика открыла рот, подумала и медленно покачала головой. — Нет. Он у воды стоял. Молчал. На кухне у Эльвир

Под калиной у разбитой остановки кто-то сипло мявкнул, и Маргарита остановилась с последней газетой в руке. Под кустом плоско лежал рыжий кот. Шерсть на загривке побелела от инея, на усах висели крошки льда. Он не вскочил и не шмыгнул в канаву, только прижал уши. До темноты оставался час. К вечеру подморозило, и трава у дороги уже хрустела. Маргарита поставила сумку на мёрзлую землю и присела. Колени отозвались, как всегда к холоду. — Ну, ну. Не по адресу ты лёг, голубчик. Она протянула руку к боку, и кот зашипел, тонко и зло. Тогда Маргарита подсунула ладонь под грудь. Под пальцами были рёбра, а ниже круглился тугой живот. Пузо как у бочонка. А не убегает. «Дачники, — подумала она. — Всё лето кормили колбасой, а в октябре сели в машину и укатили». В соседней деревне два дома заколотили на зиму только на прошлой неделе. Автобус к этой остановке давно не ходил, от неё остались бетонная лавка да козырёк без стекла. Ягоды на калине висели прозрачные, листья сморщились от первых заморозков