Байки у костра

Из-под крыши дровяника, где вода стояла вровень с поленницей, тявкнули. Коротко, сипло, и сразу замолчали. Льдина подошла к стене и поползла вдоль досок с шуршанием, словно наждак прошёлся по дереву. Леонид заглушил мотор. На верхнем ряду поленьев, под самой стрехой, лежал мокрый серый комок. Когда лодку качнуло, комок вжался в доски. Хутор стоял на низкой пожне в четырёх километрах выше деревни. Пинега второй день не могла продавить затор, и вода зашла в пустые избы по подоконники. Леонид отпихнулся веслом от льдины и подвёл лодку бортом к поленнице. Леониду было семьдесят семь, а руки всё ещё помнили, как держать корму у чужого крыльца в любую воду. Он потянул руку. Щенок оскалился, мелко, по-детски, и Леонид руку отдёрнул. — Тихо. Я не за тобой. Я к тебе. Он снял шапку, накрыл ею комок и взял вместе с шапкой. Щенок был лёгкий и холодный, как мокрая варежка. Только в лодке, развернув шапку, Леонид увидел, что левой передней лапы нет по локоть. Культя давно заросла шерстью. Он сунул щ

Велосипедный звонок на мостках звякнул дважды, и из бурого тростника выплыл лебедь. Один. Нина Владимировна трясла над водой холщовой сумкой, и полбатона в ней глухо постукивал о край мостков. Лебедь подошёл, взял кусок с воды и развернулся боком. Левое крыло у него не сложилось. Сгиб торчал наружу, а маховые перья растопырились вбок, словно их воткнули не той стороной. — Свои ушли, а он вот, — сказала Нина. — Третий день один. Николай Анатольевич нёс к настилу пару вёсел. Там уже стояли на козлах кверху днищем почти все лодки станции, с белыми номерами на бортах. У причала покачивалась только седьмая: её он оставил напоследок. Вёсла легли на козлы. Николай пошёл к мосткам и остановился у края, чтобы не спугнуть. — Похоже на подранка, — сказал он. — Крыло ему перебили или вывихнули. Озеро встанет через месяц. С таким крылом отсюда не уйти. А охота здесь запрещена: национальный парк, вся акватория под охраной. Николай посмотрел на дальний мыс, сизый от утренней дымки, и ничего больше не

— Бросай, Миша. Бросай, говорю, понягу. Михаил стоял согнувшись, упёршись палками в склон. Лямки поняги обледенели и торчали колом. Крупа секла капюшоны и шуршала по ткани, как сухое просо по жести. — Там лопата, Володь. — Малый термос у меня. Спички тоже. Идём. Владимир расстегнул брату нагрудный ремень и стянул лямку с плеча. Из-под куртки Михаила выглянул угол сложенного листка. Сквозь мокрую бумагу проступала фотография рыжей собаки с острыми ушами. Он прислонил понягу к старому кедру с раздвоенной вершиной. Такой кедр на склоне один, мимо не пройдёшь. Потом похлопал себя по груди: фонарь, коробок в целлофане, плитка шоколада, сухари. Термос лежал в малом рюкзаке за спиной и грел лопатку сквозь свитер. У Михаила тоже был фонарь — висел на шее под курткой. До зимовья оставался километр вверх. Вниз, до расчищенной дороги, было гораздо дальше. Владимир считал зимовье близким. Он не знал, как его занесло за эту неделю. Утром в избе пахло печью и вчерашними щами. Михаил подошёл к дедову

— Нелли, дверь не открывай. У крыльца кто-то сидит. Юрий Степанович стоял у кухонного окна и щурился в двойное стекло. Между рамами лежала пожелтевшая вата с обрывками старой мишуры, а за ней в полуденных сумерках темнел приземистый зверь. Он сидел с подветренной стороны крыльца и наклонил голову набок. У пасти что-то блестело. Юрий сперва решил, что это мишура отсвечивает, потом подумал о сосульке. Он щёлкнул выключателем. Верхний свет погас, и сумерки за окном сразу стали глубже и яснее. Станция стояла на берегу Карского моря, на северо-западе Таймыра. Жилой дом и дизельная на сваях, ангар аэрологии, мачты. Четыре человека на зимовке. Вертолёт сюда прилетал, когда разрешала погода, а в декабре она разрешала редко. Нелли Геннадьевна подошла неслышно, в шерстяных носках. Посмотрела, не отодвигая занавески. — Росомаха. Через это крыльцо не ходим. Она взяла трубку связи и сказала в неё тем же сухим голосом: — Всем. Северный выход закрыт. Ходим через тамбур дизельной. Без вопросов. На к

Василий Петрович проснулся оттого, что на грудь ему навалилась тяжесть, а над самым ухом кто-то лаял. Глухо, как из-под воды. Когти скребли по одеялу. Оно поехало, сползло на пол, и по ногам сразу потянуло холодом. В сером предрассветном окне торчала рыжая голова с одним стоячим ухом. — Жулик, ты сдурел?! Старик рывком сел и отмахнулся. Пёс отскочил к двери, к самому порогу. Остановился, оглянулся и снова раскрыл пасть. Лай опять дошёл глухо, будто через подушку. Тут Василий Петрович и разглядел, где тот стоит. Пёс стоял по эту сторону половика. По эту. Все двенадцать лет он лежал по ту. Футляр со слуховым аппаратом нашёлся на тумбочке. Старик нащупал аппарат, сунул в ухо, и лай ударил так, что он поморщился. Жулик лаял взахлёб, хрипло, и пятился в горницу. — Ну, погоди у меня… Он сунул босые ноги в валенки и пошёл следом, бормоча, что сделает с псом утром. В горнице потянулся к выключателю и замер с поднятой рукой. Пахло чем-то. Не печью. Жулика двенадцать лет назад принесла его жена.

Борис Григорьевич выключил приёмник. С реки опять взвизгнуло, тонко, на одной ноте, и оборвалось. Звук перекрыл даже шорох шуги в русле. Секунды через три донёсся короткий лающий выдох, как у собаки. Только собак на той стороне не было. Он снял бинокль с гвоздя у окна, протёр окуляр рукавом и повёл по реке к голове осерёдка. Там, у корча, прижатая шугой к ветвям, торчала из воды тёмная голова с большими ушами. Косуля. Молодая, этого года. Трещина в правом окуляре легла ей поперёк лба. Рядом темнело что-то круглое. Буй? Нет. Буи в октябре сняли, он сам пересчитывал их глазами у склада, по старой привычке. Значит, корч. Нарост на корне. Косуля дёрнулась, взвизгнула, и голова ушла ниже. Этим биноклем Борис Григорьевич когда-то проверял огни бакенов. Теперь он смотрел, как широкая полоса шуги наползает на корч, обтекает его и уходит вниз, к мысу. Блины тёрлись вздёрнутыми краями, и шуршало так, будто в жестяной таз ссыпают крупу. Шуга ушла. Голова у корча осталась на месте. Он шагнул за по

В глубине промёрзшей трубы, среди колючего, как соль, инея, шевельнулся тёмный комок, похожий на прошлогодний берёзовый лист. Аркадий Юрьевич потянулся было рукой в рабочей перчатке, но в свете фонаря приоткрылась крошечная пасть, и сквозь гул станции пробился короткий сухой стрекот. Аркадий отдёрнул руку. Мех тёмный, с рыжиной на кончиках, сложенные перепонки, острое ухо. Летучая мышь. Было около трёх ночи, мороз под тридцать восемь. За спиной ровно гудел цех компрессорной станции, и гул шёл сквозь снег в подошвы валенок. Аркадий вообще-то свернул к штабелю у вытяжного оголовка кабельного тоннеля только затем, чтобы поднять со снега сорванную заглушку и закрыть открытый торец трубы. — Ты откуда ж такая взялась, а? Мышь не ответила — только медленно подтянула коготок по голому металлу. Январь, болота, тайга на сотни километров. Инеем её шкурку ещё не тронуло. Аркадий подумал: в такой мороз на открытом воздухе она не продержалась бы и четверти часа, а значит, забилась в трубу совсем не

Ухо шевелится, когда Григорий Алексеевич захлопывает дверь. Одно рыжее ухо в инее торчало из бугорка снега у самого отвала, на краю разъездного кармана. Григорий встал здесь пропустить встречный грейдер и пошёл вдоль полуприцепа, проверяя стяжки на трубах. Теперь он остановился и смотрел. Он присел и раздвинул снег рукавицей. Показалась рыжевато-серая морда с белыми от куржака усами. Пёс моргнул, а голову не поднял. — Ишь ты… Живой, что ли? Григорий очистил бок пса от снега. Шерсть уходила в серую наледь, будто её туда вплавили. Мороз стоял под сорок один, и в чистом воздухе далеко было слышно, как урчит грейдер. Он подполз и встал. Из кабины спрыгнул мужик в ватных штанах, лицо замотано шарфом до самых глаз. — Чего там, отец? — Собака. Прихватило к наледи. Грейдерист подошёл, глянул и стянул шарф. — Этот… Вчера ещё к подножке подходил. Воду ему привозил. — Чей? — Теперь ничей. Мостовики тут городок держали, четыре дня как бытовки увезли. Он кивнул на прямоугольные проплешины в снегу,

Лыжа под отцом хрустнула на середине подъёма. Звук отозвался ломко, как полено под топором. Валерий Михайлович рухнул на колено. По ледяной корке на его рукаве побежали трещины. Никита стоял в трёх шагах ниже, в отцовской лыжне, и руки не подал. Так у них было заведено: каждый поднимается сам. Ветер, который с полудня бил в лицо мокрой крупой, вдруг стих. Сразу послышалось, как с берёз осыпается лёд. Из-под валежника у буранного следа донёсся тонкий скулёж, прерывистый, будто кто-то пробовал голос и тут же замолкал. Восемь километров Никита видел только отцовскую спину и мокрую шапку. Теперь он впервые за день открыл рот. — Слышал? Отец не обернулся. — Слышал. Скулёж повторился, ещё тоньше. Казалось, у того, кто скулил, кончался воздух. До избушки оставалось четыре километра. Отцу идти было не на чем. *** Неделю назад позвонила мать. Никита как раз выходил из цеха, в ушах ещё гудели станки. — Он один пойдёт, он же упрямый, — сказала Вера Николаевна. — А у него колено. — Мам, давай без

Кролики в сарае били лапами так часто, что Антонина Аркадьевна отставила чайник и пошла к окну. Она вышла в сени, где пахло мёрзлыми берёзовыми дровами, и протёрла ладонью запотевшее боковое окно. За стеклом уже синело. На её половике, у самого порога, лежала рысь. Пятнистый бок, широкие мохнатые лапы, уши с чёрными кисточками. Голова лежала прямо на полосатом половике, который Антонина Аркадьевна сама ткала из старых рубах. В густой шерсти на шее темнела борозда, из-под неё тянулся хвост проволоки. Бок поднимался редко. По краю навеса крутило снег. Рука сама пошла к засову. Посмотреть ближе, понять, где врезалось. Тридцать лет руки так ходили. — Тоня, сиди, — сказала она себе. Засов был задвинут. Она проверила его ещё раз, отступила от окна и достала из кармана кофты телефон. Пока шли гудки, по привычке глянула на часики, приколотые к груди, и снова на зверя. — Сто двенадцать, слушаю вас. — Рысь у меня на крыльце. Живая. Лежит у самой двери. — Вы где находитесь? В доме? — В доме. Двер