Строки Жизни | Юлия Лирская

— Только Андрею не рассказывай, что мы виделись, — сказала Оксана и накрыла ладонью телефон, будто тот мог их подслушать. Ирина отложила ложку. За пятнадцать лет дружбы Оксана просила о разном, но скрывать от мужа обычную встречу — впервые. — А Андрей здесь при чём? — Он с Артёмом работает. Не хочу, чтобы до того раньше времени дошло. — Что дошло? — Я от Артёма ухожу. Пока он не знает. Мне нужна работа. Любая, хоть временная. Я хоть кофе подавать готова. Ты говорила, у Тани в салоне иногда ищут администратора? Оксана говорила торопливо, а чашку держала обеими руками, хотя кофе остыл. — Таня иногда просит подменить девочек. Я узнаю. А жить где будешь? — Сестра пустит на первое время. Только, Ира, обещай: ни слова Андрею. Он хороший, но с Артёмом у них общий отдел, всё моментально всплывёт. Ирина обещала. Последние месяцы Оксана жаловалась, что Артём стал раздражительным и дома говорит только о работе. На прощание крепко обняла её: «Я знала, что на тебя можно рассчитывать». Через три дня

— Вы одна? — девушка у стойки регистрации взглянула на приглашение. — А Андрей Соколов с супругой уже прошли. Минут двадцать назад. — Я его супруга, — ответила Светлана. Девушка опустила глаза в список. За дверями играл оркестр. На её приглашении значилось: «Светлана Александровна Соколова. Приглашаем вас на пятнадцатилетие компании». — Простите, — пробормотала администратор. — Наверное, я перепутала. Светлане было тридцать девять. С Андреем они прожили тринадцать лет, но на его корпоративах она не бывала. Муж уверял, что туда пускают только сотрудников и семейные праздники у них не приняты. Но в этот раз приглашение прислали домой. Андрей о нём не знал. Светлана купила платье и хотела удивить мужа: «Теперь тебе придётся со мной танцевать». — Где Андрей? — спросила она. — В зале. С Верой Мельниковой. Я подумала, вы к другому сотруднику... Мне позвать организатора? — Пока не надо. Где гардероб? Расстёгивая пальто, Светлана никак не могла понять: почему администратор так уверенно назвала

Марина прочитала сообщение мужа, пока стояла у кофемашины в стоматологической клинике. «Скажи ей сама. Я больше не могу смотреть, как она тебе доверяет». Отправителем был Андрей. Марина ещё не успела открыть переписку, когда строчка исчезла с экрана. Следом появилось новое сообщение: «Прости, не туда. С коллегами обсуждаем одну ситуацию. Не бери в голову». Она поставила стаканчик на стойку. В регистратуре звонил телефон, пациент спрашивал, можно ли перенести приём на пятницу, а Марина смотрела на последние слова. Не «это не про тебя». Не «сейчас объясню». Просто — не бери в голову. Андрей позвонил через минуту. — Марин, ты видела? Глупость вышла. У нас начальник хочет, чтобы мы сами разбирались с жалобой клиента. — А кто кому должен сказать? — Да я образно написал. Там целая история. Слушай, я на совещание бегу. До обеда Марина несколько раз хотела написать Лене: «Ты не представляешь, что Андрей мне прислал». Они дружили ещё до Марининой свадьбы, созванивались почти ежедневно. Подруга

— Только Ольге не открывай, — сказал Дмитрий, когда Екатерина сняла туфли. — Я сам с ней поговорю. Катя вернулась раньше обычного: встречу с заказчиком перенесли. Муж почему-то был дома. На тумбе лежала яркая детская книжка, которую он поспешно перевернул обложкой вниз. — Почему Оле нельзя открывать? — У нас неприятность с заказом. Она сейчас начнёт выяснять отношения, а мне надо всё уладить спокойно. В дверь позвонили. Сразу, настойчиво, два раза. — Дима, открой! — послышалось с площадки. — Ты обещал, что сегодня расскажешь Кате! Екатерина узнала голос лучшей подруги, с которой дружила семь лет. — Отойди, — сказала она мужу. Ольга стояла с картонной коробкой. Увидев Екатерину, она растерялась. — Ты уже дома? Дима сказал, до семи тебя не будет. — А вы, значит, собирались успеть без меня? Заходи. Из коробки выглядывали такие же книжки, как на тумбе. Катя достала одну. На обложке была черепаха с квадратным рюкзаком. Над ней — название «Семь историй для смелых детей» и крупная подпись: «А

Вера Павловна узнала, что её вычеркнули из концерта, по листку на двери гримёрной. Ещё вчера напротив заключительной песни хора стояло её имя. Теперь значилось: «Солистка — Алина Сергеева». Вера перечитала строчку дважды. За дверью восемнадцать человек переодевались и тихонько распевались. Никто из них ещё не знал, что выступать придётся не так, как они готовились три месяца. — Вера Павловна, у нас всё готово! — выглянула Тамара Ивановна в бордовом платке. — Только Борис опять папку потерял. — Сейчас найдём. Я на минуту к директору. Она сняла листок и поднялась к директору. Максима Андреевича назначили в августе. Он обновил афиши и фойе, завёл страницу Дома культуры в интернете. Вера не возражала: здание давно нуждалось в переменах. — Это окончательная программа? — спросила она, положив лист на его стол. Директор посмотрел на часы. — Да. Я как раз собирался вас предупредить. Решили освежить финал. Алина молодая, выступает в городе, у неё своя публика. Она споёт сольную партию, а хор ос

— Простите, а откуда у вас эта фотография? Тамара Сергеевна уже потянулась к сканеру, но остановила руку. На старом матовом снимке стояли двенадцать молодых женщин. У третьей слева было её лицо — то самое, каким она помнила себя в девятнадцать лет: короткая чёлка, чуть поднятая левая бровь, родинка у виска. Только этих женщин Тамара никогда не видела. Посетительница, седоволосая женщина примерно её возраста, удивлённо посмотрела через стол. — Из Ярославля. Восемьдесят четвёртый год. А что? Тамара перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами были перечислены фамилии. Напротив третьего места слева стояло: «Тамара Лунина». Ниже — дата: 18 апреля 1984 года. В апреле восемьдесят четвёртого Тамара жила в Костроме. Это она помнила точно: в марте устроилась машинисткой в проектный институт и почти каждый вечер жалела, что уехала из Ярославля. А здесь — её лицо, чужая фамилия и дата, которую невозможно объяснить. — Вы эту девушку знали? — спросила она. — Знала, — ответила посетительн

Лидия Сергеевна подняла глаза. За окошком стоял мужчина лет сорока пяти, в темной куртке, с дорожной сумкой через плечо. Он положил на металлический лоток сложенный вчетверо листок. Ни паспорта, ни денег. До конца последней смены Лидии оставалось два часа, и она уже успела подумать, что ничем особенным этот день не запомнится. — Если вам нужна справка, обратитесь к дежурному по вокзалу, — сказала она. — Мне сказали передать это именно вам. Она развернула бумагу. Там было написано крупно, неровным почерком: «Выбирай свою дорогу». Лидия не сразу поняла, почему перестала слышать объявления по громкой связи. Три простых слова. Их произнесли при ней однажды, сорок один год назад, на этом самом вокзале. С тех пор она ни разу не рассказывала о них даже дочери. — Кто вас прислал? — Один человек. Он просил ничего не объяснять, пока вы не согласитесь. — На что? — Выйти из кассы на десять минут. И встретить поезд в шестнадцать сорок. Лидия взглянула на часы. До поезда оставалось двадцать пять мин

— Подождите, — Валентина перехватила руку клиентки. — Откуда у вас это платье? Женщина уже собиралась убрать красный наряд обратно в пакет, но остановилась. — А что с ним не так? Валентина не ответила. Она вывернула край подкладки и провела пальцем по маленькой вышитой веточке с тремя синими цветами. Двадцать лет назад она сама сделала эти стежки. И прекрасно помнила, кому предназначалось платье. Только та женщина за ним так и не пришла. А самое неприятное заключалось в том, что Валентина знала, куда платье исчезло из её мастерской. И очень надеялась никогда больше его не увидеть. Валентине Сергеевне было пятьдесят восемь лет. Последние тридцать она занималась пошивом и ремонтом одежды. Когда-то работала в ателье, потом открыла маленькую мастерскую на первом этаже жилого дома. Заказы теперь были в основном простые: укоротить брюки, заменить молнию, подогнать юбку. Изредка приносили что-нибудь интересное, но больших нарядных платьев почти не заказывали. Красное платье появилось во вторн

— Чемодан от двери уберите. И тапочки тоже. Здесь не проходной двор, — сказала женщина у окна, даже не поздоровавшись. Я стояла в дверях номера с сумкой в руке. Женщина смотрела на меня так, будто я явилась с проверкой. — А вы, простите, кто? — спросила я. — Та, с кем вам придется жить. Если, конечно, выдержите. Час назад администратор сообщила, что в нашем номере потекла труба. Мою прежнюю соседку поселили в первом корпусе, а меня отправили в двести шестнадцатый. Медсестра при этих словах сочувственно подняла брови. Меня зовут Любовь Алексеевна, мне шестьдесят три. Я приехала в санаторий под Кисловодском на две недели, мечтая гулять, ходить на процедуры и ни под кого не подстраиваться. Тридцать лет проработала секретарем в школе, где просьбы и указания сыпались на меня с утра до вечера. А тут такое знакомство. — Татьяна Ивановна, — представилась она после моего вопроса. — Свет гашу в половине одиннадцатого. Разговоры по телефону — в коридоре. И бумаги на столе не трогайте. Вечером сос

Валентина Павловна перечитала первую строчку трижды. «Я вас ненавидел. Долгие годы. И думаю, вы заслуживаете знать почему». Она опустила письмо на стол и посмотрела на подпись. Михаил Беляев. Конечно, она его помнила. Девятый «Б», разбитое стекло в кабинете труда, сорванный школьный праздник и мальчишка, которому она так и не смогла помочь. Но зачем он написал ей спустя четверть века? И почему письмо начиналось именно с этих слов? Конверт ей передали в бывшей школе. Позвонила секретарь, с которой Валентина Павловна проработала почти двадцать лет, и попросила зайти. — Вам тут письмо оставили. Мужчина приезжал, спрашивал, работаете ли ещё. Я сказала, что вы на пенсии. Он попросил передать лично. На конверте стояли только имя и отчество. Внутри лежали три исписанных листа. Валентина Павловна преподавала русский язык и литературу сорок два года. За это время через её руки прошли сотни учеников. Одни приезжали на встречи выпускников, другие присылали фотографии детей, третьи исчезали сразу