Истории от историка

В 1983 году малавийский диктатор Гастингс Камузу Банда провел заседание кабинета министров, на котором министры Дик Матендже, Твайбу Сангала и Аарон Гадама, а также депутат Дэвид Чиванга выразили поддержку многопартийной системе. Банда приказал убить их, вбив им в головы колышки от палаток. В 1983 году трое министров – Дик Матендже, Твайбу Сангала, Аарон Гадама – и член парламента Дэвид Чиванга погибли в результате того, что официально было названо «дорожно-транспортным происшествием». Банда инициировал «внутренние дебаты о предстоящей многопартийной демократии» в Малави. Во время заседания кабинета министров трое министров выразили поддержку идее многопартийности, фактически оспаривая притязания Банды на пожизненное президентство. Разгневанный Банда немедленно «распустил кабинет» и объявил о немедленном заседании парламента. По окончании этого заседания парламента все присутствующие в зале были фактически лишены своего политического статуса. Затем троих мужчин доставили в здание пар

Моя статья с сайта Вернуться в Россию Николаевск (совр. Николаевск-на-Амуре) не стал русской Хатынью. Не стал нашей Герникой. О нём не снимают фильмы, не спорят в школах, не пишут исторические романы. Слишком неудобная трагедия: тут нет привычной морали, где «свои» безупречны, а «чужие» — абсолютное зло. Здесь все стороны успели пролить кровь. Но город уничтожили именно те, кто пришёл освобождать. Николаевск стоял там, где Амур уже чувствует близость моря. Основанный Невельским город за несколько десятилетий существования знавал разные времена. Был столицей огромной области, потом тихо ветшал, потом, на рубеже веков, бешено расцвёл на золотой лихорадке. К 1913 году — 14 400 жителей. Многонациональный, деловой, с японскими лавками, китайскими торговцами, корейскими рыбаками… Чехов, проезжая, уловил какую-то мрачную ноту, но ведь даже в ней пульсировала жизнь, замешанная на «необычайном изобилии рыбы и зверя» и авантюрном духе. Кто бы мог подумать, что его имя станет синонимом не просто

Знаете, что меня поразило? Что японский ад, оказывается, страдает от той же бюрократической коррупции, что и сёгунат Токугава. Мария Тереза Орси и Фабио Себастьяно Тана подсовывают нам эту мысль без тени улыбки — впрочем, итальянцам, выросшим в тени Ватикана, к подобным несообразностям не привыкать. В их «Под зонтом в Токио» Данте идёт рука об руку с самураем-расстригой Гэннаем Хирагой, а Беатриче вдруг начинает двоиться, становясь то дочерью сановника, то юной мачехой из неснятого фильма. Я листаю этот фрагмент о преломлении культур и чувствую себя немного как Эмма — владыка Ада, внезапно влюбившийся в оннагату. Полная неразбериха канонов, из которой, против ожидания, рождается не хаос, а странная гармония. Кажется, «Божественная комедия» проникла в Японию примерно так же, как табачный дым — через уши дьявола. Открываешь эту книгу Орси и Тана с опасением, — а вдруг очередной благостный каталог культурных мостов, где Восток встречается с Западом под аплодисменты ЮНЕСКО. Вместо этого по

Иногда история пахнет. Не в переносном смысле — буквально. Например, сырым торфом, дымом, мокрой овечьей шерстью, старым навозом. Именно так пахли plaggenhutten, эти низкие дрентские хижины, будто выросшие из земли, а не построенные людьми. Когда смотришь на фотографии XIX века, хочется спросить: и здесь правда жили? С детьми? С воскресными рубашками, простудами, семейными ссорами, кашей на огне? Да. И ведь не какие-то «древние варвары», а вполне себе цивилизованные голландцы. Те самые, чьи более состоятельные соотечественники, с их любовью к порядку почти религиозного свойства, строили аккуратные кирпичные города с велосипедами и окнами без занавесок. Дерновые хижины на польдере в Оосткаде в Роттердаме. Художник: Йоханнес Тавенраат, октябрь 1871 г. Plaggenhut — слово тяжёлое, вязкое. Plaggen — пласты дерна. Hut — хижина. То есть дом из срезанной земли. Уже звучит как отчаяние нищеты. В Дренте их строили веками, с особенным усердием в XVIII и XIX столетиях. Иногда — на краю вересковых

Вопрос о том, кого именно имел в виду Иисус, предостерегая своих последователей от молитвы «как язычники», не так прост, как может показаться на первый взгляд. И ответ на него начинается с одного забавного греческого слова. Мы будем опираться на перевод соответствующего отрывка из Библии на русский язык: «А молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны». (От Матфея, 6:7) Глагол, который использует Матфей, — battalogēsate (βατταλογήσητε). Это слово встречается ровно один раз во всем Новом Завете и больше нигде в литературе того времени. Ученые называют его hapax legomenon (греч. 'единожды сказанное'). Этимология этого слова до сих пор вызывает споры, но оно может быть связано с персонажем по имени Баттус — либо с царем Кирены, известным своим заиканием (Геродот, «История» 4.155), либо с поэтом, прославившимся настолько многословными стихами, что они зацикливались сами на себе. Более интересная версия заключается в том, что это слово пр

«Я не слыхал ещё об утке, которая принадлежала к породе уток, дышала бы жабрами, как рыба». Иногда исторические споры запоминаются не теориями, а странными образами. Тургенев, рассуждая о судьбе России, неожиданно приводит в свидетели утку. Герцен отвечает не менее упрямо: в своде физиологических законов нет параграфа, который предписывал бы русским пройти тот же путь, что и народам Западной Европы. Так спор о будущем страны превращается почти в разговор о природе видов. И, пожалуй, именно здесь начинается самое интересное. В XIX веке Россия любила задавать себе один и тот же вопрос. Кто мы? Европа или не Европа? Вопрос старый, почти навязчивый. Он всплывал снова и снова, как речной буй во время шторма. Иногда кажется, что спор Тургенева и Герцена был лишь одной из вариаций этой вечной темы. Но это впечатление обманчиво. На самом деле они спорили не столько о географии, сколько о времени. Герцен видел в России возможность избежать европейского прошлого. Тургенев полагал, что избежать и

«Мы сами создаём все законы истории». Эта фраза, спрятанная в первых главах книги Дэвида Гребера и Дэвида Уэнгроу «Заря всего. Новая история человечества», кажется мне важнее многих громких тезисов, которыми обычно её пересказывают. Потому что речь здесь не столько о прошлом, сколько о странной интеллектуальной привычке современного человека. Мы смотрим на историю как на длинный коридор, где все двери уже открылись в правильном порядке: сначала охотники-собиратели, потом земледелие, затем города, государства, бюрократия и наконец наш сегодняшний мир. Авторы предлагают неприятную мысль: возможно, никакого коридора не существовало. В истории вообще слишком много уверенности. Откройте популярную книгу о происхождении цивилизации, и через несколько страниц вам расскажут знакомый сюжет. Когда-то люди жили маленькими группами, были относительно равны друг другу, затем изобрели земледелие, накопили излишки, появились богатые и бедные, возникли правители, армии и налоги. Иногда этот рассказ зв

Спустя полвека после смерти Мухаммеда арабское войско, посланное халифом возвестить слово пророка народам, живущим к западу от Дамаска(1), завоевало Мавританию и вышло к Атлантическому океану. Взрывая копытами коней прибрежный песок, белый, как морская соль, всадники гарцевали на берегу, вглядываясь в голубовато-белесую даль — туда, где, по словам местных рыбаков, находилась Испания, могущественное королевство готов(2). 1 Дамаск был столицей халифов из династии Омейядов (661 — 750). 2 Так называемое королевство вестготов в Испании существовало с V в. До сих пор ни одно царство не устояло против сынов истины, и казалось, близок к концу великий джихад — священная война мусульман против иноверцев. Но разве есть под солнцем что-нибудь великое, что не было бы малым перед очами Всевышнего? Чем может гордиться человек перед могуществом дел Его? Самое большое царство — лишь родимое пятнышко на лице земли, и не длиннее одной человеческой жизни великий джихад. Думая об этом, старый асхаб(3

Странная штука с боярскими библиотеками XVI века — их как будто нет. Точнее, они наверняка существовали (бояре ведь умели читать — это доказано), но архивы испарились. Частных боярских архивов от того периода не сохранилось вовсе, ни одного, вплоть до XVII столетия. Кажется почти невероятным — элита огромного государства, люди, которые ставили подписи на важнейших документах, вроде решений Земского собора 1566 года (где из восемнадцати бояр только двое не смогли «приложить руку»), — и при этом мы понятия не имеем, что именно они читали дома. Из 733 рукописных книг XVI века с пометами о заказчиках боярам принадлежат лишь 45. Семь боярских фамилий — Булгаков-Куракин, Воронцова, Воротынский, Кутузова, Третьяков, Тучков-Морозов, Ховрин-Головин. Не густо, учитывая, что в думе обычно заседали от двадцати до тридцати бояр. Но тут подвох: почти все эти книги происходят из церковных библиотек, куда они попадали как вклады. Монастырские пометы рассказывают о благочестивой литературе — житиях, с

Моя статья с сайта Вернуться в Россию Вокруг Петра Великого вились разные люди — случайные и нет. К какому разряду принадлежал наш герой, решайте сами. Его звали Ян д’Акоста — или Лакоста, как его быстро переиначили на русский манер. Португальский еврей из семьи вечных скитальцев. Они долго мотались по Европе, пока не осели в Гамбурге. В 1714 году один из наших резидентов в Гамбурге приметил этого странного человечка. Нескладная, откровенно смешная фигура. Но за нелепой внешностью скрывался очень гибкий ум, образование (знал 6 языков) и — что куда важнее — поразительное умение подделаться под собеседника, влезть ему в душу, понравиться всем и сразу. Идеальная находка для двора Петра I, где всегда ценили фриков с мозгами. Вы же понимаете, быть шутом у Петра — это не просто петь петухом, кувыркаться на коврах и получать пинки. Монарх обожал, например, богословские диспуты. И Лакоста, дословно, как всякий образованный еврей, знавший тексты Священного Писания, парировал удары царя, баланси