Истории от историка

На дне Стокгольмской гавани, среди непроглядного ила, проржавевшего железа и сгнивших амбиций, почти триста лет лежал человеческий мозг. Почти в идеальном состоянии. Звучит как начало дешевого готического романа. Мне даже немного неловко приводить эту деталь, но такова историческая реальность. История вообще питает странную слабость к абсурду. Пока где-то на континенте рушились империи, перекраивались границы и короли захлебывались собственной кровью, холодные, солоноватые воды Балтики бережно хранили мозг безымянного матроса. Но давайте отмотаем время назад. Откуда вообще взялась эта великая Швеция, способная строить плавучие дворцы? Честно признаться, шведское Высокое Средневековье — это нечто совершенно невразумительное. Скудные клочки текстов. Горстки людей, сидящих на камнях в Свеаланде (отсюда и «шведы», если вы еще не догадались) и Норрланде, который означает просто «северная земля». Гёталанд вечно спорил с северянами. Кланы резали друг друга у Камней Моры в Книвсте, пока

В 1611 году, во время Кальмарской войны между Данией и Швецией, Карл IX вызвал Кристиана IV на дуэль, чтобы урегулировать войну, что побудило Кристиана написать одно из самых оскорбительных писем в истории датской дипломатии. Помню, как впервые наткнулся на это письмо Кристиана IV — от текста веяло такой неприкрытой, почти мальчишеской злостью, что я чуть не рассмеялся вслух. Сидишь в тишине читального зала и читаешь, как король, по сути, шлёт другого короля лечиться к доктору и обзывает старым дураком. И вот думаешь: что же такое должен чувствовать человек, чтобы забыть про весь дипломатический этикет, про канцелярские формулы и выдать такое? В 1611 году шла Кальмарская война — Дания-Норвегия против Швеции, спор за контроль над Балтикой и теми самыми зундскими пошлинами, которые кормили датскую казну. Кристиан IV только что взял замок Кальмар, причём не героическим штурмом, а банально подкупив коменданта — пообещал ему другое владение в Гольштейне, и ворота открылись. Карл IX, шведски

25 ноября 1120 года «Белый корабль» затонул в Ла-Манше после того, как экипаж провел день, распивая спиртные напитки с пассажирами. В результате погибло около 300 человек, включая 17-летнего наследника английского престола, что повергло страну в кризис престолонаследия и междоусобную войну. Генрих I Английский был младшим сыном Вильгельма Завоевателя, герцога Нормандии, который успешно вторгся в Англию и был коронован королем в 1066 году. Как четвертый сын, Генрих не должен был унаследовать ничего существенного. Вместо этого он выкупил себе графство Котантен, но потерял его, когда его старший брат Роберт, унаследовавший Нормандию, пошел на него войной. Тогда Генрих заключил союз со своим братом Вильгельмом II, который унаследовал престол Англии, против Роберта. Но в 1100 году Вильгельм погиб на охоте, и Генрих быстро захватил трон. Спустя тридцать четыре года после нормандского завоевания Англия пребывала в глубоком смятении. Нормандская знать всё ещё пыталась утвердиться в стране, и Г

"Горький" публикует забытую карикатуру начала 1929 года. На сегодняшний день еще не атрибутировано место публикации данной карикатуры — вырезка из некоего журнала наклеена в альбом Алексея Крученых, хранящийся в РГАЛИ. Не исключено, что это вырезка из журнала «Журналист», комплект которого пока остался недоступным для просмотра. Сюжет для карикатуриста — сенсационная новость, вынесенная в эпиграф к картинке: «Вл. Маяковский купил себе в Париже машину Рено». Покупка состоялась в ноябре 1928 года — поэт по неоднократным просьбам Лили Брик приобрел автомобиль марки Renault NN2 (GCV). Это был четырехместный седан светло-серого цвета, крыша и крылья — черного. Эта самая недорогая модель фирмы «Рено» стоила 20 тысяч франков, что в пересчете по тогдашнему курсу составило около 1600 рублей. Об этой невероятной для любого советского гражданина покупке Маяковский сам оповестил читателей в стихотворении с характерным заглавием «Ответ на будущие сплетни», напечатанном в январском номере журнала «З

Довольно обстоятельный разбор. Для начала давайте рассмотрим текст «Соглашения о взаимной помощи между Соединенным Королевством и Польшей от 25 августа 1939 г.» https://en.wikisource.org/wiki/Agreement_of_Mutual_Assistance_between_the_United_Kingdom_and_Poland-London_(1939) Хотя фраза «Если одна из Договаривающихся Сторон вступит в военные действия против европейской державы вследствие агрессии последней против этой Договаривающейся Стороны, другая Договаривающаяся Сторона немедленно окажет Договаривающейся Стороне, участвующей в военных действиях, всю возможную поддержку и помощь» кажется простой, на самом деле это не так! Существовал также Секретный протокол, в котором говорилось, что «европейская держава» — это не более чем эвфемизм для Германии, и что в случае вторжения другой державы «Договаривающиеся Стороны совместно обсудят меры, которые необходимо принять». Итак, да, существовала большая, очевидная оговорка, и хотя вторжение 1 сентября стало выполнением Великобританией четко

"Он ведь и про войну мог бы написать грандиозный роман. Про свой взвод, про артиллерию, про то, как брали Кёнигсберг. И, наверное, это был бы гениальный роман. Но он написал «Архипелаг». И этим всё сказано". Потому что память о войне — это священное, а память о ГУЛАГе — это запретное. Солженицын первым перевернул эту иерархию. Он сказал: мы, фронтовики, прошедшие через ад, мы имеем право говорить о другом аде. Об аде, который являлся системой, самой сутью большевизма, а вовсе не ошибкой или «культом личности». Именно Солженицын сформулировал это жёстко и недвусмысленно: «сталинизма» не было, был ленинизм. То есть гнилым оказался сам корень, не ветка. Казалось бы, ну нашёл он документальные подтверждения, ну показал он, что красный террор — это трагедия миллионов, а никак не уничтожение «ленинской гвардии». Однако он сделал нечто большее. Он впервые заговорил о русском народе как о цели национальной государственной политики (а ведь ещё и сегодня мы слышим подлые слова о «цементе империи

Когда я писал своего «Суворова» (мою первую книгу), то часто ловил себя на мысли: как вообще эта эпоха — театральная, изгнавшая из своего обихода малейший намёк на простоту и естественность, — умудрилась породить этого человека? Да ещё и разглядеть в нём военного гения? Для заносчивых столичных дворянчиков его привычка скакать на одной ноге и кукарекать по утрам, будя лагерь, казалась абсолютным гаерством, юродством, кривляньем выжившего из ума чудака. Они не понимали (да и как могли понять мастера дворцовых интриг и интрижек?), что перед ними — осознанный внутренний строй. Иначе откуда в нём эта неистовая потребность в самоограничении? Спать на жёстком сене, укрываясь старым плащом. Вскакивать затемно, обливаться ледяной водой. В мире, где балом правил фаворитизм, Суворов олицетворял инобытие, где главным мерилом человека был его дух. Именно с помощью духа этот некогда хилый, болезненный недоросль брал «неприступные» крепости, громил «непобедимые» армии и разрушал все мыслимые каноны

В 2002-м биометрическая система Джона Даугмана опознала беженку по радужной оболочке — спустя восемнадцать лет после того, как щёлкнул затвор Nikon FM2. Тогда, в лагере Насир-Баг под Пешаваром, никто не записал имени. Стив Маккарри отснял за день десяток лиц, пленка Kodachrome 64 уходила кадр за кадром, и двенадцатилетняя девочка в красном платке осталась безымянной. Не спросил. Может, не успел — а может, и не подумал, что понадобится. Предварительную ретушь, кстати, делали не в полевых условиях, а в Graphic Art Service, Мариетта, Джорджия, — вот такая прозаическая деталь, о которой почти никто не вспоминает, разглядывая «самую узнаваемую фотографию в мире». Я иногда думаю: а что, если бы тот парень из препресс-бюро пережал контраст или завалил зелень? Изменило бы это историю? Едва ли. Обложка National Geographic за июнь 1985 года всё равно бы выстрелила — слишком уж много всего сошлось в одном портрете. Холодная война, советские бомбардировки Нангархара, западная потребность в сочувст

До крещения война была, скажем так, делом бесхитростным. В том смысле, что она не требовала размышлений, рефлексии. Всё было предельно ясно. Боги покровительствуют победителю. Ты сильный — ты забираешь добро слабого. Твой топор остер, твоя кольчуга крепка, враг повержен, значит, боги на твоей стороне. Скальды сложат вису, гусляры споют красивую песнь. Однажды чужой меч раскроит и твою голову. Но это хорошая смерть. А потом происходит коренной психологический перелом. Христианство врывается в эту моральную систему координат как ураган. Оно приносит идею греха, то есть представление о том, что твои действия могут быть злом независимо от того, одержал ты победу или нет. Представьте дружинника века эдак XI-го. В юности он приносил жертвы у священного дуба Перуна. А сегодня стоит в душном, пахнущем воском и ладаном храме. Священник в расшитых одеждах, который и меча-то никогда в руках не держал, говорит ему немыслимые вещи. Убивать — грех. Гордыня — зло. Врага нужно прощать. Убийство остаё

«Если бы я не был историком, — обронил как-то Эдмон де Гонкур, — я хотел бы быть рисовальщиком цветов» («Si je n'étais pas historien, je voudrais être dessinateur de fleurs», «Дневник» 19 января 1866 года). Какая странная, почти невесомая фраза для человека, который всю жизнь коллекционировал тяжёлый японский фарфор и писал дотошные романы. Но в ней — ключ. Она выдает тоску по ушедшей грации, по мимолетности, которую братья Гонкуры искали вовсе не в дрожащих мазках Моне — эти новые течения они вежливо, но твердо игнорировали, — а в напудренных париках и небрежно брошенных на спинку кресла атласных платьях. Восемнадцатый век был их подлинной родиной. И когда читаешь их очерки — те самые, что сегодня впервые зазвучали по-русски, — понимаешь: они не просто изучали рококо. Они им бредили. Их симпатии, такие страстные и такие старомодные на фоне зарождающегося пленэра, принадлежали мастерам «галантного века». Среди этих кумиров особняком стоит фигура, которая и меня, признаться, завораживае