СкороДумать с Елизаветой Скородумовой

17 сентября 1925 года в Мехико шёл дождь. Восемнадцатилетняя Фрида Кало возвращалась из подготовительной школы вместе с однокурсником Алехандро Гомесом Ариасом. Они сели в один автобус, потом вышли — Фрида хватилась потерянного зонтика, — и сели в другой, набитый плотнее. Через несколько минут водитель попытался проскочить перед трамваем. Алехандро отделался ушибами. Когда он поднялся и стал искать Фриду, он увидел, что у неё в теле железный поручень. Она потом скажет: вошёл, как шпага входит в быка. Эту сцену пересказывают в каждой биографии. А дальше начинается то, что мне как кардиологу интересно куда больше: почему женщина, пережившая такое в восемнадцать, умерла в сорок семь — и от чего именно. В 1913 году, когда Фриде было шесть, она переболела полиомиелитом. Правая нога осталась тоньше и короче левой, появилась хромота. Соседские дети кричали ей вслед про деревянную ногу — она вспоминала об этом всю жизнь и до конца носила длинные юбки. Про полиомиелит обычно пишут одной стро

Сначала маленькая поправка, потому что её путают почти все, включая меня до того, как я пересмотрела фильм с секундомером. Знаменитая сцена с апельсинами, которая всем вспоминается при словах «Крёстный отец» — это не инфаркт. Это покушение. Дон Вито покупает апельсины у лотка, из-за угла выходят люди Солоццо, пять выстрелов, апельсины катятся по мостовой. Он выживает. А умирает он через много лет, в саду. Играет с внуком, дурачится: засовывает в рот дольку апельсиновой корки, чтобы состроить страшную рожу, гоняется за мальчишкой между грядок с помидорами, останавливается — и падает. Никто не стреляет. Просто сердце. Так что апельсины в фильме есть и там, и там. Копполу за это до сих пор разбирают киноведы: цитрусовые у него появляются перед каждой смертью. Но инфаркт — тот, что в саду. И вот именно эта сцена — про то, как мы все себе представляем инфаркт. Больше, чем можно было ожидать от фильма 1972 года. Внезапность — верно. Дон Вито за секунду до этого смеётся. Никакого драматическ

В 1763 году английский священник Эдвард Стоун отправил в Лондонское королевское общество письмо. В нём он рассказывал, что кора белой ивы сбивает лихорадку — он проверил на полусотне прихожан. Логика, по которой он вообще попробовал ивовую кору, была совершенно ненаучной и по-своему прекрасной. Ива растёт в сырых местах. Лихорадка, считалось тогда, тоже приходит из сырых мест. Значит, лекарство должно расти там же, где болезнь. Природа, мол, не создаёт проблему без решения по соседству. Логика была неверной. Вывод оказался верным. В медицине так бывает чаще, чем хотелось бы. Хотя вообще-то Стоун ничего не открыл. Ивовой корой лечили ещё шумеры и египтяне — она есть в самых старых медицинских текстах, которые у нас вообще есть. Наши деревенские бабки тоже знали про ивовый отвар при жаре. Стоун сделал другое: он это записал и отправил учёным. Иногда именно это и есть научное открытие — не заметить, а зафиксировать. Дальше пошла химия. В 1828 году немецкий фармаколог Иоганн Бухнер выдели

Осенью 2003 года Стив Джобс пошёл на обследование совсем по другому поводу. Его беспокоили почки — камни, обычная история. Ему сделали снимок, и врач увидел на нём то, чего не искал: образование в поджелудочной железе. Дальше начинается то, из-за чего я вообще взялась за эту историю. Обычно, когда в поджелудочной находят опухоль, разговор с пациентом получается коротким и страшным. Рак поджелудочной железы — один из самых беспощадных диагнозов, которые существуют. Но у Джобса нашли не его. У него была нейроэндокринная опухоль из островковых клеток — редкая форма, примерно один процент от всех опухолей поджелудочной. Она растёт медленно. И, что важнее всего, её можно вырезать. Джобс потом сам написал сотрудникам: этот тип «излечим хирургическим путём, если обнаружен вовремя». И добавил: у него — вовремя. Ему сказали: оперируем. Он ответил: нет. Дальше было девять месяцев, о которых до сих пор спорят. Джобс сел на строгую веганскую диету. Пил соки. Ходил на акупунктуру. Пробовал травяны

Разбираемся, откуда взялась традиция «пирог = праздник», чем отличаются пироги народов России и что на самом деле определяет, полезен кусок пирога или нет Тесто подходит под полотенцем. В духовке начинает румяниться корочка, и по квартире идёт тот самый запах — плотный, тёплый, ни с чем не спутаешь. И кто-то из своих обязательно заглядывает на кухню: «Ну что, скоро?» Вот эта минута — она честнее любых красивых слов о единстве. Потому что стол, за который собираются, и пирог посередине — самая понятная форма «мы вместе», которую придумала наша культура. Давайте разберёмся, почему именно пирог занял это место. И заодно поговорим о том, о чём сегодня спрашивают чаще всего: а как быть с калориями, мукой и сахаром — правда ли, что пироги нужно вычеркнуть? Слова «пир» и «пирог» стоят в языке подозрительно близко. Лингвисты спорят о родстве, но культурная связь очевидна: на русском столе пирог никогда не был просто едой. Он был знаком — праздник настал, гости пришли, семья в сборе. Каравай п

Лето 1979-го, гастроли в Бухаре. У Владимира Высоцкого после инъекции сильного препарата останавливается сердце. Врач Анатолий Фёдотов проводит реанимацию прямо в гостиничном номере — и вытаскивает его. Официально об этом почти никто не узнает. Ровно через год, день в день, 25 июля 1980-го, сердце остановится снова — и второй раз спасти не успеют. К концу 1970-х Высоцкий — самый узнаваемый голос

Миллионы людей выросли на весёлом плуте Ходже Насреддине — хитреце на ослике, который обманывал баев и заставлял смеяться целые чайханы. Мало кто задумывался, что у автора этой солнечной дилогии, Леонида Васильевича Соловьева, собственная жизнь была совсем не похожа на восточную сказку со счастливым концом. Он умер в 55 лет — по историческим меркам почти внезапно. Официальной «истории болезни» с диагнозом, цифрами давления и записями врача не сохранилось — по крайней мере, в открытом доступе её нет. Но если сложить вместе то, что действительно известно о его жизни, получается на редкость точный анамнез гипертонической болезни — классического «тихого убийцы», который годами копится незаметно, а потом обрывает жизнь одним ударом. Оговорюсь сразу: ниже не выписка из медкарты, а реконструкция на основе биографических фактов. Но с точки зрения кардиологии эта история читается как учебник. Биографические сводки можно почитать в моем проекте "Незабытые имена" Соловьев был человеком нервным,

У отца Феликса Гофмана болели суставы так, что он не мог держать ложку. Салициловая кислота, которую тогда давали от ревматизма, снимала боль — и разъедала желудок. Сын, химик на заводе Bayer, искал способ помочь отцу, не превращая лечение в новую пытку. Он не знал, что через полвека вещество, которое он получит, станет одним из главных лекарств для сердца в истории медицины. К концу XIX века салициловая кислота была известна давно — ещё Гиппократ советовал жевать кору ивы от боли и жара. Но чистое вещество в терапевтических дозах било по слизистой желудка так сильно, что пациенты бросали лечение раньше, чем боль в суставах успевала отступить. Врачи знали: вещество работает. Проблема была не в эффекте, а в цене, которую приходилось платить за него телом. Именно с этой болью столкнулся отец Гофмана. И именно эту боль его сын решил убрать — не в исследовательском азарте, а из простого желания, чтобы отцу стало легче держать ложку. 1897 год. Феликс Гофман синтезирует ацетилсалициловую ки