Предание.ру

Представьте, что наша страна — огромный космический ковчег. Мы несемся в пустоте, а система, которая нами управляет, встроена так глубоко, что большинство об этом даже не подозревает. Кто-то верит в Москву как в лучшую жизнь. Кто-то — в панк-рок как в пробуждение от морока мещанства. Кто-то вообще перестал различать живых и мертвых, потому что с живыми давно не говорит. Фильмы «Год рождения», «День мертвых» и «Москвы не бывает» — как три диагностических среза одного организма. У него галлюцинации, паралич общения и опухоль веры, которая либо спасет, либо добьет окончательно. Это не притча о провинции, провинция здесь — лишь декорация. Леха из Улетного — разнорабочий с вечной усталостью и отсутствием перспектив — пытается вырваться в Москву. Но Москва в этом фильме оказывается проекцией, такой же фальшивой, как и родной город. Поэт-фрик, чьи стихи никто не читал, оказывается носителем какой-то правды. Но применить эту правду невозможно: она не меняет ни билетов в кассах, ни старых фотог

«Разве это справедливо?» — возмущаемся мы, читая евангельские строки. У протоиерея Димитрия Сизоненко есть неожиданная подсказка. Оказывается, речь не о богатстве и бедности. Речь о том, кто как открыт. Если есть хотя бы маленькая готовность — удивиться, услышать, — то «иметь» будет расти. Если нет — даже то, что казалось понятным, ускользает. В этом разговоре — о том, как Евангелие перестает быть древней книгой и становится личным словом в пробке, в очереди, после ссоры. О трех минутах тишины с утра и о том, с чего начать, когда все непонятно. — Отец Димитрий, слова Христа «кто имеет, тому дано будет» (Мф 13:12) звучат для современного человека как-то несправедливо. Как нам перестать возмущаться и услышать в них не угрозу, а приглашение? — У нас часто возникает ощущение, что жизнь несправедлива. Наше возмущение совершенно естественно. Даже у детей, еще неиспорченных существ, есть чувство ревности, зависти, страх чего-то недополучить. Мы воспитаны на идеалах равенства, на том, что слаб

Архимандрит Феогност (Пушков) обращается к истории антиминса — от его появления как временной меры во времена иконоборчества до превращения в символ епископской власти. Автор задается вопросом: не подменили ли мы благодатное действие Святого Духа юридическим контролем? Эта статья — приглашение к разговору о том, что Церковь живет не инструкциями, а даром Пятидесятницы. Для всех, кто хочет понять, где границы человеческого авторитета в Церкви и где начинается власть Духа. В современной византийской литургической традиции антиминс — неотъемлемая часть евхаристического формуляра. Хотя изначально антиминс — всего лишь ситуативно выдаваемый епископами-иконопочитателями во время иконоборческого гонения кусочек материи — чтобы священники-иконопочитатели могли совершать Евхаристию, не боясь «оскверниться от еретиков». В итоге он превратился в средство контроля со стороны епископа. У многих священников возникает вопрос: насколько необходим антиминс? Неужели в его отсутствие Евхаристия будет «не

Давайте честно признаемся: мы не понимаем, что такое Святая Троица. Все, что нам открыто о Боге как о Троице, невозможно понять и трудно объяснить. Мы множим метафоры, которые дают скорее ощущение понимания, чем объясняют. Слова, которые мы используем — рождает, исходит, неслиянно, нераздельно, неразлучно, — речевые формулы, а не реальные описания. Ну в самом деле, если мы поменяем местами «предвечно рождается» и «исходит» — нам станет что-то яснее или что-то изменится? У большинства христиан нет в опыте, молитвенном или каком-либо ином, ничего, к чему эти слова можно было бы реально применить. Троическое богословие — красивое, стройное, выверенное и основанное на Писании — довольно малоприменимо на практике. Во всяком случае, я пока не встретил ни одного объяснения, как его, собственно, применять. В отличие, например, от учения о Богочеловечестве, из которого следуют вполне практические выводы — например о том, что Бог, ставший человеком, тем самым засвидетельствовал Свою к людям Любо

Молитва за усопших — высший пилотаж литургического богословия. Доказательство тому — молитвы русских духовных писателей, которые в самой беседе с Господом раскрывали свои сомнения, признавались в примерности своих суждений, в неуверенности перед лицом тайны смерти. Когда я вижу умирающего или погребаю умершего, хоть бы и самого бедного в моем приходе мужичка, проведшего всю свою горемычную жизнь за сохой или косой, за рубкой леса или извозом, отбывавшего с такими заботами и трудами свои повинности, столько трепетавшего исправников или становых; то я точно так же, при виде его смерти и бренных останков, как бы при наглядной иконе, смотрю духом своим к смерти за нас Господа с мольбой к Нему, да, ради этой смерти Своей за нас, вменит усопшему рабочую его жизнь в работу Самому Себе, все его страхи пред начальством в трепетное служение и послушание Своему Отцу, все его подати и повинности за действия в Духе свободного усыновления Тому, Кем царие царствуют, и таким образом да направит к этом

Почему православный человек может ходить в храм — и все равно бояться сглаза? Как нос бронзовой собаки становится талисманом на удачу? Почему «посидеть на дорожку» не безобидная пауза, а след древнего ритуала? И где граница между верой и попыткой получить гарантию «всё будет хорошо»? Об этом — разговор с протоиереем Андреем Фадеевым, кандидатом богословия, исследователем сектантства и нетрадиционной религиозности. Беседует журналист Ольга Лебединская. — Отец Андрей, для вас суеверия и приметы — не хобби, а часть серьезной научной работы. Зачем их вообще изучать? — Суеверия — это не просто набор бытовых примет. За ними стоит определенный тип скрытой, неявной, индивидуальной религиозности. Такая религиозность часто выходит за рамки традиционной веры, хотя внешне может почти никак не проявляться. Можно быть ее носителем, не выходя из дома или с рабочего места за компьютером. Один из предметов, которые я преподаю в семинарии, — сектоведение. Современный человек связывает секты с чем-то явн

Выиграть турнир, которого никто не объявлял, — вот что такое рыцарство в негероическое время. Сэр Кэрол Рид не носил доспехов, но его камера всегда знала, где в мире сдвинулась ось добра. В его фильмах нет героев — есть люди, которые в решающий момент забывают, как удобно быть трусом. Разбираемся, почему британская корона ошиблась меньше, чем кажется. Душа идет по небу вброд / И опускаясь в то же время, / Как рыцарь, покаянья бремя / Избыть решив, — в подводный грот. / На нем скафандр белый-белый / Копья обломок ледяной. Елена Шварц Титул рыцаря в XX веке звучит как изящная анахрония, нечто между музейным экспонатом и вежливым комплиментом от государства. Он не требует ни лат, ни коня, ни умения держать копье под углом тридцать градусов. Вам нужны лишь смокинг и знание, когда именно нужно слегка наклонить голову во время церемонии посвящения. Но сама идея рыцарства — служения, внутренней дисциплины, верности некоторому кодексу, который не всегда можно внятно сформулировать, — никуда не

345 лет назад, 25 мая 1681 г., отошел ко Господу, Педро Кальдерон де ла Барка, один из величайших христианских трагиков («недосягаемый образец верности христианским идеалам» — аттестация Кальдерона от Шлегеля). «Трагедия» — слово, ассоциирующееся у нас прежде всего с древнегреческой культурой, что некогда трагедию и создала. Однако этот жанр в раннее Новое время нашел великих христианских продолжателей. Одним из них был Кальдерон, испанец, католик; другим — Расин, француз, янсенист, т. е. — сильно огрубляя — полукатолик-полупротестант; третьем, самым знаменитым — Шекспир, англичанин, протестант. В память Кальдерона — по трагедии каждого из этих авторов, притом вместе с текстом, показывающим христианский характер этих трагедий, их отличие от трагедий древнегреческих. Мережковский комментирует «Поклнение Кресту» Кальдерона в соответствующей главе «Вечных спутников»: «Кальдерон — глубочайший мистик». «Так же, как древняя трагедия связана посредством праздников Диониса с религиозным культ

35 лет назад, 3 апреля 1991 г., отошел ко Господу классик литературы XX в., великий христианский писатель Грэм Грин; 50 лет назад, 25 апреля 1976 г., — выдающийся кинорежиссер Кэрол Рид. В их память — сдвоенная подборка: три экранизации Грэма Грина от Кэрола Рида. Среди множества экранных воплощений своих книг Грин особенно высоко ценил две — обе ридовские: «Поверженный идол» и «Третий человек». О Грэме Грине подробнее смотрите в нашем другом мемориальном материале; он — творец такого шедевра, как «Сила и слава» (одна из главных христианских книг XX в.), — вероятно, вам и так знаком. Что касается Рида, то это классик британского кинематографа, лауреат «Оскара», «Золотого глобуса», «Бафты», Канн. Среди его работ — три фильма, связанные с прозой и сценариями Грэма Грина. «Поверженный идол» (1948; премия BAFTA за лучший британский фильм, номинации на «Оскар»). Фильм Кэрола Рида по рассказу Грэма Грина «Комната в подвале»; сценарий тоже написал Грин. Детективный триллер, в центре которого

25 мая 1941 года родился Олег Даль — актер, которого невозможно спутать ни с кем. Он не был «своим парнем» советского кино и не укладывался в привычный образ звезды. В нем было слишком много нервной собранности, резкости, ранимости. Даля часто вспоминают как человека трудного: с ним было непросто работать, он болезненно реагировал на компромиссы и не умел быть удобным. Сложный характер? Возможно. Но Эдвард Радзинский нашел формулу точнее: Даль был болен «одной из самых прекрасных и трагических болезней — манией совершенства». Отсюда, кажется, и его постоянное несовпадение — с профессией, с людьми, с самим собой. Не случайно он сам однажды сказал: «Я не народный — я инородный». Здесь почти неизбежно возникает образ Печорина. Даль мечтал об этой роли с юности и в 1975 году сыграл ее у Анатолия Эфроса в телеспектакле «Страницы журнала Печорина». Да и внешне он будто был создан для этого героя: худой, нервный, закрытый, с резкой пластикой и холодноватой иронией. Но даже здесь, в роли мечты