Ольга Кипренская. Книги

Офис Александра встретил их привычным запахом кофе и бумаги. Аня уже не чувствовала той скованности, как в первый раз. Может, потому что они провели вместе вчерашний вечер, а может, потому что он видел её в халате и с утра не сбежал. А может, просто потому что устала бояться. — Располагайтесь, — Александр указал на кресло, а сам сел за стол, включил ноутбук. — Я подготовил анализ. Аня села, положила сумку на колени и приготовилась слушать. — Хорошие новости и плохие, — начал он. — С каких начнём? — С плохих. — Правильно. Плохие: у вашего мужа действительно есть формальный повод для иска. Доверенность, которую он помогал оформлять, составлена так, что в ней есть лазейка. Если он сможет доказать, что бабушка была недееспособна на момент подписания некоторых бумаг, или что вы воспользовались её состоянием, дело может затянуться. — Но это же ложь! — Аня подалась вперёд. — Бабушка была в здравом уме до последнего дня. Она сама всё оформляла, я только привозила документы. — Я знаю. Н

Оставшиеся до пятницы дни Аня прожила в каком-то лихорадочном темпе. Утром она отводила Мишу в школу, потом мчалась в кофейню. Там её ждали бесконечные списки дел: дозаказать салфетки, проверить поставщиков, встретиться с бухгалтером, который согласился вести её дела «по знакомству», принять партию зёрен, разобрать коробки с посудой. К вечеру она валилась с ног, но сон не шёл. Она лежала в темноте и смотрела в потолок. Думала о Диме. О его холодных глазах в кофейне. О бумаге, которую он ей сунул. О том, что он готов отнять у неё всё, даже не моргнув. Не муж - враг. Он больше не пришел, не поговорил с сыном. Вернувшись домой вечером после того злополучного дня она обнаружила, что все вещи его исчезли, попрощаться он даже не подумал. Миша даже не спрашивал, он привык что папа постоянно в командировках. В командировках… она зло усмехнулась. Ничего не поменялось, оказывается Димы уже давным-давно не было в их с сыном жизни и вся семья была лишь у неё в голове. Он даже особо не скрывал

Следующие три дня Аня прожила в тумане. Она вставала, кормила Мишу завтраком, отводила в школу, ехала в кофейню, возвращалась, делала уроки с сыном, ужинала, ложилась спать. Тело двигалось на автопилоте, а голова... голова была где-то в другом месте. Там, где вчерашний вечер повторялся снова и снова, как заезженная пластинка. Дима не звонил. Она тоже не звонила. Гордость? Страх? Она не знала. Каждый раз, когда она брала телефон в руки, перед глазами вставала та фотография. Девушка. Свечи. Вино. «Самый лучший вечер». В понедельник утром привезли вывеску. Аня стояла на тротуаре и смотрела, как двое рабочих крепят над входом деревянную табличку с выжженными буквами: «Бабушкин сад». Бабушка любила розы. У неё на даче был целый сад, и каждое лето Аня проводила там каникулы, пила чай с мятой из огромных кружек и слушала истории о том, как бабушка в молодости в походе варила кофе в ковшике на костре. — Красиво получилось, — сказал один из рабочих, отступая на шаг, чтобы полюбоваться. —

Аня в сотый раз поправила салфетки. Они лежали идеально. Голубые, в мелкий белый горошек, ровно по центру каждой тарелки. Салфетки не могли лежать плохо, потому что она перекладывала их последние полчаса, просто чтобы занять руки. Чтобы не смотреть на часы. До прихода гостей оставалось двадцать минут. Торт возвышался на отдельном столике — три коржа, шоколадная глазурь, цифра «семь» из крема, которую она выводила дрожащей рукой в пять утра, пока Миша еще спал. Свечи она пока не втыкала — рано. Воздушные шары под потолком тихо поскрипывали, задевая друг друга. Семнадцать штук. Миша просил именно семнадцать, потому что «семь — это мало, а семнадцать — это почти как два раза по семь, только лучше». Из комнаты сына доносился топот. Он уже в четвертый раз переодевался. Сначала хотел быть человеком-пауком, потом решил, что для семи лет это слишком по-детски, и надел синюю рубашку, которую они купили специально. Потом снял и рубашку. Сейчас, кажется, искал свои любимые кеды со светящимис

Мама позвонила через две недели. Никаких скандалов, претензий, криков. Просто: «Свет, приходи в воскресенье на чай. Испекла твой любимый наполеон». Голос был ровным, усталым, без намёка на прошлые скандалы. Как будто ничего и не было. Как будто тот вопль «выродок!» и проклятия — просто дурной сон, который стыдно вспоминать. Света, колеблясь, смотрела на телефон. Разумом понимала, что что-то явно не так, но в груди разворачивалось что-то старое, детское, тёплое и глупое. Наполеон. Не покупной, а домашний, с тем самым заварным кремом, пахнущим ванилью и детством. Мама пекла его только по большим праздникам или когда хотела её по-настоящему порадовать. Последний раз она ела его лет семь назад, перед защитой диплома. Воспоминание пахнуло сладостью и нежностью. А что, если… если тот скандал заставил мать задуматься? Вдруг она, наконец, увидела не «успешную и самостоятельную» Свету, а просто дочь, которую обидели? Эта надежда была тонкой, как осенняя паутинка, и такой же липкой. — Да, мам

Прошёл месяц. Почти тридцать дней тишины. Мама не звонила, видать, крепко обидевшись на неблагодарную дочь. Света работала, сдала проект, получив заслуженную премию, и наслаждалась странной свободой от обязательных вечерних звонков, с распросами: «как Сашеньке помочь с резюме», от тонких намёков, что «тяжело нам так, пенсии совсем ни на что не хватает». Она заказала себе то самое кресло для отдыха с высокой спинкой, о котором давно мечтала. Впервые за долгое время пошла на йогу, купила дорогие свечи с запахом сандала. Казалось, дышать стало легче. Камень, придавивший грудь после того разговора, медленно, миллиметр за миллиметром, начинал крошиться. Она даже подумала, что, возможно, шок был взаимным. Что мать всё обдумала и поняла. И может, сейчас ей очень стыдно, что она так поступила со своей дочерью? Да ладно, мать есть мать, устраивать скандалы и выяснять отношения Свете не хотелось. Обидно было, конечно, и за деньги, и за дачу, но что уж теперь! Может, мама действительно успокоит

Света обвела взглядом свой домашний кабинет — бывшую кладовку в её ипотечной студии. Ну хоть какое-то разделение жилья и работы. Сама она недавно ушла из офиса, чтобы не тратить время на дорогу. Начальство разрешило, на эффективности это никак не сказалось, даже вроде выросла. Вот сдаст удачно проекты, наладит работу — и можно на повышение. Света сама красила стены в тёплый серый цвет, сама собирала стол, долго выбирала кресло, чтобы спина не уставала. На полке — не книги по маркетингу, а её старый, потрёпанный мишка, привезённый когда-то папой из командировки. И тишина. Та самая, которую можно потрогать. Никаких пробок, чужих разговоров, навязчивых взглядов. Спокойствие. Света потянулась и отодвинула ноутбук. Надо заварить кофе и немного отдохнуть, мысли начинали путаться, в таком состоянии много не наработаешь. И выходной взять, но… но чем быстрее закроется проект, тем раньше премия и, возможно, повышение. Ипотека сама себя не выплатит. На столе завибрировал телефон, и высветилось «

Магазин к ночи вымер. Полупустые морозильники гудят тоскливо, как пчёлы в пустом улье. Надя швырнула в корзину пакет молока, йогурт, батон и сыр — ужин холостяцкий, быстрый, без мыслей. Ноги гудели — за целый день она даже не присела ни разу. Хотелось только тишины и дивана. И хорошую книгу. Много ли для счастья надо? У касс светилась одна-единственная полоса, и работала одна-единственная касса. За ней — кассир. Женщина лет шестидесяти, в фирменном синем халате, с седыми волосами, убранными в тугой пучок. На бейджике, криво приколотом, надпись: «Галина С.». Перед ней — мужчина в дорогой куртке, источающий запах перегара, одеколона и приторной злобы. — Везде обман! Где скидка? Я знаю, что должно быть дешевле! — голос у него был таким же противным, как и источаемый запах. Кассир что-то бормотала про обязательные условия акции, и её руки, покрытые тонкой паутиной прожилок, слегка дрожали над клавиатурой. На ленте перед мужчиной лежал джентльменский набор: коньяк и пара лимонов. — Не мям

Жена у Коли испортилась, и испортила её сватья. Это он знал чётко. В отличие от многих других мужей, которые не понимают, с чего это у них жены вдруг портиться стали, Коля своего врага, точнее, врагиню, знал в лицо, а ведь сразу и не заподозрил подвоха. Ну, задумал сынок Витенька жениться, познакомился с девушкой. Хорошая девушка, скромная такая, немножко беззаботная, жизни не знавшая, учится на каком-то там, то ли художественном, то ли дизайнерском. Лучше бы, конечно, дельное что-то: шить, готовить там, или бухгалтером — деньги стабильные, работа есть всегда. Много ли бабе надо? Но уж как есть — сыну-то жить, свою голову не приставишь. А потом, значит, закрутилось, завертелось, дело совсем к свадьбе, и пришло время знакомиться с будущей родней. Сперва будущая родня ему даже понравилась: невысокая, но такая стройная, подтянутая, как молодуха, весёлая да лёгкая на подъём. Верой звать. Коля сначала даже пофыркал про себя, что вот какая молодая, наверняка дочку в молодости нагуляла, а

Когда я пойму, что мне не хватает в жизни драйва, я пойду в родительский комитет Давеча они обратились со срочным и животрепещущим вопросом: нет ли у меня сундука случайно ненужного? Очень надо, у детей горит спектакль и нужен реквизит. Честно ответила — есть. Примерно в сорока километров от города, в сарае находится весьма замечательный сундук. Его ещё мой прадед моей бабушке в приданное делал из во-о-от такеных дубовых досок. Хороший крепкий сундук мне выше пояса. А учитывая мой рост в один метр семьдесят пять сантиметров, это вызывает как минимум уважение. Его четыре здоровых мужика в сарай матерясь, затаскивали, с тех пор он и стоит уже лет десять на половину сарая как памятник основательности и бережливости. Надо? Только четырёх здоровых мужиков ищите сами, у меня столько нету. Сказали — не надо и отбыли искать сундук дальше. А я даже не успела сказать, что он у меня как короб у коробейника: «эх, полным полна моя коробочка, есть и ситец, и парча» и ещё куча приданного. Например, р