Елена Северская

После маминой записки незнакомцы стали благодарить меня за помощь. Муж попросил лишь об одном: «Не спрашивай, кому я обещал деньги» Первый мужчина поблагодарил меня в автобусе. Я даже не сразу понял, что обращаются ко мне. Было половина первого, я ехал на смену в магазин автозапчастей на Байкальской и доедал на ходу пирожок, купленный возле остановки. Апрельский дождь размазал Иркутск по стеклу, с куртки капало на ботинки. — Сергей Андреевич? Спасибо вам. Правда. Вы нас тогда очень выручили. Мужчина лет шестидесяти пожал мне руку и вышел у рынка. Я остался стоять с пакетом в одной руке. Мне сорок девять. Я стройный, рыжеватый, веснушки не исчезли даже с возрастом, только взгляд стал таким, будто я постоянно не высыпаюсь. Разговаривать о непонятном я не люблю. Если течёт кран — меняю прокладку. Если сломалась полка — беру шуруповёрт. Поэтому решил, что мужчина меня с кем-то перепутал. Через двадцать минут в магазин позвонила женщина. — Серёжа, это Валентина Петровна. Я узнала, где вы ра

— Полину сегодня не ставим, — сказала я Вадиму за десять минут до репетиции. — Пусть посидит в зале. Я сама пройду её сцену. Он уже держался за ручку двери, но не открыл. — Ирина, вы с ней поговорили? — Конечно. Это было почти правдой. Утром я сказала дочери, что она выглядит уставшей. Полина ответила: «Нормально». Я предложила хотя бы один вечер не выходить на сцену. Она застегнула куртку и сказала: «Мам, вечером решим». Я решила раньше. Через несколько дней наша студия должна была ехать на областной смотр. Полина играла главную роль. На последних репетициях она дважды забывала текст, однажды остановилась посреди сцены и попросила начать заново. Я видела, как она после этого долго растирала пальцы, будто они замёрзли. Мне казалось очевидным: дочь держится из упрямства. Вадим посмотрел на меня, потом на пустую сцену. — Тогда хорошо, — сказал он. — Только есть одна неприятность. — Какая? — Так уже делали. Я даже улыбнулась. — Кто? Он не ответил. Из коридора вошла Алевтина Рощина с охапк

— Ирина Павловна, вы дату всё-таки подтверждаете? Сергей Лапшин стоял у двери швейной комнаты и не заходил. Ирина как раз раскладывала на столах выкройки: через две недели здесь должен был пройти её первый большой открытый вечер. Не обычное занятие на восемь человек, а встреча для всего центра — с женщинами из соседних районов, небольшой выставкой и записью новой группы. Она добивалась этого почти год. — Подтверждаю, — сказала Ирина. — Двадцать восьмое. Сергей посмотрел на лист в руке. — Странно. — Что? — Я вчера перенёс вас на двадцать восьмое. А сегодня в общем плане снова стоит двадцать первое. Ирина подошла ближе. Дата была вписана ручкой. Двадцать первое сентября. — Кто исправил? — Никто, насколько я знаю. — Само, значит? Сергей не улыбнулся. — Я этого не говорил. Ирина перечеркнула число и написала рядом: «28 сентября». — Вот теперь не перепутается. В этот момент у неё зазвонил телефон. Вера говорила тихо, и от этого Ирина сразу поняла: случилось что-то серьёзное. — Мам, ты можеш

Ключ от квартиры Тамары Марина нашла не в связке, которую передал Илья, а под дверью. Он лежал на площадке у самого порога — обычный плоский ключ с синей пластиковой головкой. Марина сначала решила, что выронила его сама, но тут же посмотрела на свою ладонь. Связка была при ней. На ней висел точно такой же. — Илья. Брат поднимался следом, тяжело ступая испачканными в известняковой грязи ботинками. — Что? Марина показала ключ. Он остановился на предпоследней ступеньке. — Не трогай. Сказал слишком быстро. Марина уже наклонилась, но выпрямилась. — Почему? — Просто не трогай пока. Вот это «пока» ей и не понравилось. Тамара никогда не прятала запасной ключ под ковриком или наличником. Марина хорошо это помнила ещё по детству: тётка могла трижды вернуться проверить газ, зато ключи всегда держала при себе. — Это её? Илья поднялся на площадку, посмотрел на ключ и вдруг отвёл глаза. — Похож. — У неё был второй? — Наверное. — Ты же её сын. — Марин, мы сюда коробки разбирать приехали, а не ключи

Лариса уже подняла из погреба последний ящик с банками, когда Андрей вдруг схватил её за запястье. — Всё. Закрывай. Она даже не сразу поняла, что он говорит серьёзно. До закрытия ворот оставалось почти сорок минут, в гараже ещё лежали мешки с картошкой, старый инструмент и две коробки, которые они собирались перебрать именно сегодня. — Ты чего? — Ничего. На сегодня хватит. Андрей отпустил её руку и ногой подвинул крышку погреба. Обычно он говорил быстро, перебрасывая слова через плечо. Сейчас же произносил каждое отдельно, будто заранее придумал. — Я сказала, что сегодня закончу. — Завтра закончишь. — Завтра я работаю. Лариса снова потянулась к крышке. Андрей встал перед ней. Вот тогда она разозлилась. Гараж остался им после отца. Почти два года Андрей находил причины не разбирать его: то занят, то холодно, то летом некогда. Лариса давно подозревала, что брат просто не хочет продавать бокс и рассчитывает однажды оставить его себе. Но сегодня она приехала раньше, вытащила половину вещей

— Инна, стой. Эту дверь сегодня не открывай. Денис сказал это так резко, что я уже вставила ключ в замок и только потом обернулась. Он стоял в общем тамбуре в рабочей куртке, ещё не успев толком поздороваться. За его спиной Лариса Костина держала папку с квитанциями и смотрела то на него, то на меня. — Ты чего командуешь? — спросила я. — Просто не открывай. Дверь вела из моей прихожей в маленькое подсобное помещение, а оттуда — к лестнице в подвал. Из-за переделки отопления рабочим второй день приходилось ходить туда через мою квартиру. — Через десять минут сантехники придут. — Пусть подождут. — Денис, это мой дом. Он потёр ладонью подбородок. — Я знаю. Вот тогда мне стало не по себе. Не из-за его слов, а из-за того, как он смотрел на дверь. Мой брат мог спорить, ворчать, читать мне лекции о трубах и проводке, хотя я была старше его на пять лет. Но боялся он редко. Лариса первой нарушила молчание: — Может, объяснишь уже? Денис посмотрел на неё. — Вы вчера вниз ходили? — Ходила. И что?

Я уже вставила ключ в замок, когда Сергей вдруг поймал меня за запястье. — Не открывай. Я обернулась. Муж смотрел не на меня, а на тёмные окна тёткиного дома. Мы приехали туда впервые за двенадцать лет нашего брака. По крайней мере, я была в этом уверена. — Что случилось? — Сначала назови тех, кто здесь жил. Я даже руку от двери убрала. Так говорила моя бабушка. Если дом всю зиму стоит пустой, нельзя сразу входить. Нужно постоять на крыльце и перечислить по именам всех, кого дом помнит. Бабушка уверяла, что иначе можно «войти на чужое место». Мама смеялась над этим обычаем. Тётя Галя соблюдала его до сих пор. Сергею я о нём не рассказывала никогда. — Откуда ты это знаешь? Он будто понял, что сказал лишнее. — Да мало ли похожих примет. — Нет. Не похожих. Именно так говорила бабушка. Сергей пожал плечами: — Ну и что? Назови — и пойдём. Холодно. Я смотрела на него ещё несколько секунд, потом зачем-то подчинилась. — Анна. Михаил. Вера. Галина… Так звали бабушку, деда, мою мать и её младшую

Когда из чесальной машины пошла чёрная шерсть, я сначала решила, что Катя перепутала мешки. Она стояла у приёмного вала, обеими руками держала белое руно и смотрела, как между металлическими зубьями медленно выползает тёмный клочок. — Мам, я всё вычистила, — сказала она. — Там ничего не было. Машину мы не включали почти двадцать лет. Электричество к ней ещё даже не подвели. Катя просто крутила вал вручную, проверяя, легко ли он идёт после смазки. Я уже хотела рассмеяться и сказать, что старая техника чего только в себе не хранит, когда мой брат Михаил, до этого молча стоявший возле двери, произнёс: — Не тяни. И под правую станину не лезь. Там красное осталось. Катя отпустила шерсть. Я повернулась к брату. — Что осталось? Он словно только теперь понял, что сказал. — Не знаю. Оговорился. — Ты сказал: красное. — Ира, отстань. Он вышел во двор. Я посмотрела на мать. Она сидела у окна на табурете, положив ладони на колени. Ей было семьдесят четыре, но до того дня я ни разу не видела, чтобы

— Кузня остаётся Антону, — сказал отец. Он произнёс это спокойно, будто речь шла о старом верстаке или связке ключей, а не о месте, возле которого прошла половина нашей жизни. Я даже не сразу разозлилась. Сначала посмотрела на брата. Антон стоял у раскрытых ворот, сунув руки в карманы куртки. Он не улыбнулся, не поблагодарил. Только отвёл глаза. И в этот момент холодная наковальня за нашей спиной чисто и протяжно звякнула. Не грохнула. Не скрипнула подставка. Именно звякнула — так, словно кто-то легко коснулся её маленьким молотком. Все трое замерли. Молотки лежали на верстаке. Горн не топили с утра. До наковальни никто не дотрагивался. Отец медленно повернул голову. — Вот ведь… — сказал он. И провёл ладонью по рту. Я знала этот жест. Так он делал, когда собирался соврать. — Что? — спросила я. — Ничего. Антон вдруг вынул руки из карманов. — Второй раз, да? Отец посмотрел на него так, что я перестала дышать. — Что второй раз? Антон будто пожалел о своих словах. — Забудь, Марин. — Нет. Т

Печь засвистела, когда Миша уже протянул руку к заслонке. Не громко. Тонко, будто кто-то втянул воздух сквозь зубы. Брат остановился и усмехнулся: — Ну вот. Мать говорила, она чужих не любит. — Не трогай! — крикнул Сергей. Муж оказался возле него раньше меня. Дёрнул Мишу за плечо так, что тот едва не упал, и почти одновременно из кладки справа вылетел кусок огнеупорного кирпича. Ударился о бетонный пол и раскололся. Все замолчали. Сергей смотрел не на кирпич. На печь. — Нижний шибер до конца не задвигай, — сказал он брату. — Его закусывает, когда справа тягу ведёт. Сначала на два пальца назад, потом уже прикрывай. Миша перестал улыбаться. А мама, стоявшая у стола с кружками, медленно поставила свою кружку обратно. — Значит, всё-таки помнишь, — сказала она. Я сначала даже не поняла, что именно меня испугало сильнее: кирпич, который мог ударить брата, или мамина фраза. Сергей повернулся к ней. — Анна Петровна, не сейчас. — А когда? — спросила она. Миша резко распахнул дверь мастерской. —