Елена Северская

Вечером я подметала салон и не нашла в совке длинной тёмной пряди, которую утром отрезала своей сестре. А на следующий день Лена пришла ко мне белая, с красными глазами и сказала: — Рая знает, что я говорила у тебя в кресле. Слово в слово. Я сначала не поняла, о какой Рае речь. Лена неделю назад подала на развод с Денисом. Пятнадцать лет они прожили в его вечных обещаниях: то перестанет пить, то перестанет брать деньги из общего счёта, то больше не будет кричать. Последней каплей стало то, что он без её согласия заложил машину. Утром перед встречей с юристом Лена попросила меня коротко подстричь её. Когда волосы упали на пол, наша пожилая клиентка Анна Семёновна покачала головой: — Волосы после заката не выбрасывай. У нас говорили: чужой волос возьмут — и человека за собой потянут. Лена усмехнулась: — Пусть тянут. Только подальше от Дениса. И добавила фразу, которую потом повторила мне дословно: — Лучше одна, чем снова за его дверью. В тот вечер мусор из салона вынесла моя помощница Ка

В день, когда мой муж должен был лечь в больницу донором для младшего брата, в кухонное окно с размаху ударилась синица. Я выронила ложку. Птица скользнула по стеклу и осталась лежать на наружном подоконнике, раскинув крыло. Свекровь, Анна Петровна, посмотрела не на птицу — на Сергея. — Сегодня никуда не поедешь. Сергей усмехнулся, но неуверенно. — Мам, мне пятьдесят один год. — Вот именно. И я тебя пятьдесят один год знаю. Его брат Игорь уже лежал в областной больнице. Пересадку готовили почти месяц. Сергей прошёл обследования и сам решил стать донором. Анна Петровна с первого дня была против: «Зачем рисковать двумя сыновьями сразу?» А теперь сказала тихо: — В нашей семье птица в стекло перед тем, как кровь из дома отдавать, дважды приходила. Оба раза одного мужчину домой не привезли. Я слышала это поверье ещё от бабушки Сергея и считала семейной страшилкой. Сергей снял куртку. — Поедем на час позже. У меня внутри похолодело. Не из-за птицы. Из-за того, что он впервые отступил. Я выне

В ту ночь баню я закрыла в половине первого. Последний посетитель ушёл давно, печь уже затихала, и я собиралась гасить свет, когда из дальней парилки постучали. Три раза. Не громко. Костяшками по дереву. Я замерла с ключами в руке. Дальняя парилка была заперта снаружи. Я сама продела железный крючок через петлю минут десять назад. И всё равно оттуда снова донеслось: тук… тук… тук. У нас в деревне старики говорили, что после полуночи в бане нельзя оставаться одному. Бабушка называла это «третьим паром»: мол, первые два человеческие, а третий банник себе забирает. Я смеялась над этим лет с двадцати. Но крючок снимала дрожащими пальцами. Внутри никого не было. На мокром полу отпечатались следы босых ног. Они шли от полка к дальней стене и там обрывались. Возле стены стоял перевёрнутый медный таз моей бабушки. Я держала его в кладовке. Пользоваться им давно было нельзя — дно протёрлось. Наутро я рассказала обо всём Раисе. Мы дружили почти тридцать лет. Она заведовала магазином напротив и в

Отца похоронили в четверг, а в пятницу утром все девять ульев на его пасеке замолчали. Я заметила это ещё от калитки. Обычно даже в прохладное утро над садом стоял ровный гул, будто где-то далеко работал мотор. Теперь было слышно, как скребётся о водосток сухая ветка. Мой брат Михаил сидел на крыльце и пил кофе. — Ты к пчёлам ходил? Он даже головы не поднял. — Нет. — Совсем? — Лена, отец умер. Пчёлы этого не знают и знать не могут. Я промолчала. Накануне, после кладбища, тётя Зоя трижды напомнила мне отцовское правило: если в доме умер хозяин пасеки, надо подойти к каждому улью, постучать и сказать, что хозяина больше нет. Отец делал так после смерти деда. Я всегда смеялась. В тот вечер мне было не до обрядов. Теперь я подошла к первому улью и приложила ладонь к стенке. Тишина. Ко второму. Тишина. В восьмом что-то едва слышно шевельнулось. А возле девятого на траве лежала отцовская пчеловодная сетка. Я сама утром убрала её в сарай. — Миш! Брат вышел недовольный. — Что? — Ты вынес сетку

На третий день после похорон отца Лида проснулась от того, что в кухне кто-то трижды постучал ложкой по стакану. Она лежала, не дыша. В квартире были только она и её семнадцатилетний сын Артём. Отец умер здесь же, в своей комнате, после второго инсульта. Перед тем как увезли тело, соседка Зинаида Петровна велела накрыть зеркала и сказала старое деревенское: до девятого дня не звени стеклом после полуночи — «покойнику дорогу показывают». Лида тогда едва не сорвалась на неё. Но сейчас звон повторился. На кухне горел свет. Артём стоял у стола босой и белый как стена. — Мам, я ничего не трогал. На столе лежала отцовская чайная ложка. Рядом — стакан, из которого он всегда пил таблетки. Лида убрала ложку в ящик и сказала, что, наверное, Артём ходил во сне. Он не спорил. Только утром спросил: — Дед перед смертью тебе что-нибудь про меня говорил? Это задело сильнее звона. Последние месяцы отец почти не разговаривал с внуком. Они поссорились из-за Артёмова решения бросить техникум и уехать рабо

В половине первого ночи из давно холодной печи Зою позвала мать, умершая девять лет назад. — Зоюшка… порог не отдавай. Она сидела за кухонным столом и перебирала бумаги на продажу дома. Ручка выпала из пальцев. Печь не топили с апреля. Заслонка была закрыта. За ней чернел холодный кирпич. — Мам? — едва не вырвалось у Зои. Но она прикусила язык. Ещё бабушка говорила: если ночью из печи зовут знакомым голосом, отвечать нельзя. У них в деревне верили, что дом так предупреждает хозяина перед бедой. Особенно если зовёт покойный. Зоя всегда считала это старушечьими страхами. До этой ночи. Утром должен был приехать Виктор. Они собирались внести задаток за квартиру в городе, а через неделю Зоя должна была подписать предварительный договор на продажу дома. Виктор торопил. — Зачем тебе эта развалюха? — говорил он. — Начнём нормально жить. Всё будет общее. Дом остался Зое от матери. Здесь она выросла, отсюда хоронила родителей, сюда вернулась после развода. Продать его она согласилась только пото

Три удара из пустой парной я услышала уже после того, как погасила свет и вынесла последнюю охапку полотенец. Тук. Пауза. Тук. И ещё через несколько секунд — третий. Я стояла в предбаннике с ключами в руке и смотрела на закрытую дверь. Бабушка всегда говорила: если в бане после последнего пара трижды стукнет — не возвращайся. «Это уже не ваше время. Банник своё забирает». Я много лет смеялась над этим. Но в ту ночь дверь открывать не стала. А через двадцать минут моя дочь Аня лежала на траве перед баней без сознания. Ей было двадцать. Она вернулась за кошельком, который оставила на полке в раздевалке. Я уже ушла в дом и не слышала, как она вошла. Когда я выбежала на крик Веры, моей двоюродной сестры, Аня была белая, губы серые, волосы мокрые от пота. — Дышит! — повторяла Вера, стоя на коленях. — Лена, она дышит! От Ани пахло не дымом. Чем-то тяжёлым, горьким. В больнице врач сказал: угарный газ. Если бы Вера не заметила открытую наружную дверь и не пошла проверить, Аня могла бы не прос

На девятый день после маминых похорон я нашла своё обручальное кольцо в стакане с водой, который стоял у окна. Кольцо я сняла вечером и убрала в шкатулку в спальне. Ключ от шкатулки лежал у меня в кошельке. А стакан поставила двенадцатилетняя Саша. У нас в семье говорили, что до сорокового дня покойнику оставляют воду, а если возле неё окажется вещь живого — значит, умерший предупреждает. Я никогда в это не верила. Но, увидев кольцо на дне, почему-то не смогла сразу опустить туда руку. — Саша, ты брала? Дочь побледнела. — Нет. Из коридора вошёл Андрей. Через две недели мы собирались расписаться. Он посмотрел на стакан и усмехнулся: — Только не начинайте. Твоя мать и при жизни делала всё, чтобы мы не поженились. Это было правдой. Мама Андрея терпеть не могла. Но почему — никогда толком не объясняла. «Не спеши», — говорила она. Когда я требовала причину, отвечала: — Человек хороший, пока ему не приходится делить с кем-то дом. Я считала это обычной материнской ревностью. Кольцо Андрей выт

В первый вечер в доме Сергея меня разбудил стук из печи. Не треск остывающих кирпичей, не упавшая заслонка. Три медленных удара изнутри. Тук. Тук. Тук. Я села на кровати. Сергей рядом даже не пошевелился. Утром я рассказала ему за чаем. Он усмехнулся: — Старый дом. Здесь всё разговаривает. А его дочь Настя, до этого молча мазавшая масло на хлеб, побледнела. — Три раза было? Сергей резко посмотрел на неё. — Даже не начинай. Насте было семнадцать. Её мать умерла четыре года назад, и с тех пор они жили вдвоём в старом доме на окраине посёлка. Я появилась в их жизни намного позже. Мы с Сергеем собирались расписаться через месяц. Я уже перевезла половину вещей и больше всего боялась не старого дома, а того, что Настя так и не сможет принять меня. За завтраком она сказала тихо: — Бабушка говорила: если домовой трижды стучит из печи, значит, чужого из дома выживает. — Твоя бабушка много чего говорила, — отрезал Сергей. — Мамину тётю так выжил. — Настя. Она замолчала. В тот же день я заметила

На третью ночь после похорон Татьяны Вера проснулась от голоса за окном. — Вера… ты обещала. Она села так резко, что плед упал на пол. Голос был тихий, хрипловатый — именно таким Татьяна говорила после долгой смены. За стеклом чернел палисадник. Никого. Вера не ответила. Ещё девчонкой она слышала: если покойник зовёт ночью по имени, нельзя откликаться. Галина Андреевна, мать Татьяны, повторила это и на поминках: «До сорокового дня особенно. Услышишь — молчи». Но страшнее голоса были два слова: «ты обещала». За месяц до смерти Татьяна попросила Веру пустить её девятнадцатилетнюю дочь Машу пожить в городе. Маша поступила в медицинский колледж, занятия начинались через неделю. О просьбе никто не знал. Утром Вера рассказала Маше. Девушка побледнела, а Галина Андреевна перекрестилась. — Значит, не хочет она, чтобы Маша уезжала. — Она сказала не это. — Мёртвые прямо не говорят. Маша посмотрела на чемодан у стены. Ещё вчера она торопила Веру покупать билет. Теперь попросила отложить поездку.