Мир животных 🦉 Записки Филина | Факты и рассказы

Когда я решил купить дом в деревне, многие знакомые крутили пальцем у виска. Глушь, мол, медвежий угол. А я ничего, привык. Лес рядом, тихо, комары только по ночам донимают. Но главное — соседи. С ними, конечно, как повезет. А мне, выходит, повезло. Есть у меня сосед Кузьмич. Зашёл он ко мне вечерком, я как раз огурцов с грядки нарвал. Сидим, хрустим. Он мне эту историю и рассказал. Кузьмич тогда молодой был, на Нюре своей только жениться собирался. А история приключилась с соседом его, Прохором. Мужик ничего, работящий, да с заскоком — выпить любил. Жена у него насчет этого строгая была, в ежовых рукавицах держала: ни-ни, только попробуй. Ну а Прохор где хитростью, где оглядкой, а всегда норовил её обойти. Собрался он как-то в березняк веников на зиму нарезать. Топор взял, мешок через плечо перекинул и, конечно, маленькую в карман сунул. Для храбрости, значит, чтоб в лесу не страшно было. Да и где еще выпьешь, если дома глаз да глаз? День жаркий, земляничный. Солнце печет, комары вь

У неё были влажные тёмные глаза и морщинистый лоб. Когда начиналась бомбёжка, она забивалась в угол бассейна и стонала — низко, по-человечьи. Тридцать лет она прожила в этом городе. Город теперь задыхался. И она легла на холодный бетон, решив: хватит. До войны Ленинградский зоопарк пах сеном и речной водой. Красавицу привезли из-за границы в 1911 году. Тогда город ещё назывался Санкт-Петербургом, по Невскому ходили извозчики, а молодая бегемотиха помещалась в обычный грузовой фургон. К сорок первому она была взрослой. Тяжёлой. Две тонны. Таких не эвакуируют — ни поездами, ни по баржам. Оставалось одно: сидеть и ждать, чем всё кончится. Евдокия Ивановна Дашина пришла в зоопарк девчонкой, ещё при царе. Сначала скребла полы, мыла поилки. Потом ей доверили бегемотов. Тридцать лет она гладила эту шкуру, кормила, слушала, как фыркает Красавица по утрам. К войне Евдокия Ивановна знала про неё всё. Что любит, когда чешут за ухом. Что без морковки обижается — отворачивается мордой к стене и не

Ранним утром, когда туман ещё стелился по низинам, мужики собрались на озеро. Дороги туда не было — только тропа через заброшенное совхозное поле. Шли не спеша, с удочками за спиной, разговаривали вполголоса. Вдруг впереди, на рыжей прошлогодней траве, метнулась тень. Большая, тревожная. Подошли ближе и замерли. На земле, беспомощно растопырив здоровое крыло, билась орлица. Левое крыло волочилось по земле, будто чужое. Глаза — два горящих угля — смотрели на людей без страха, только с яростной, горькой обидой. Кто её подстрелил — взрослый ли охотник, зашедший за удачей, или мальчишки с рогаткой, — уже не важно. Важно было то, что она не могла лететь. Рыбалка в тот день не состоялась. Мужики аккуратно, на куртках, понесли птицу обратно, на ферму, к ветеринару Никите. Он один на всю округу знал, как помочь. Никита жил в небольшом домике, передняя половина которого была отведена под ветеринарный пункт с конторкой, запахом йода и вечным чаем на печке. Он осмотрел орлицу при свете мощной лам

Матвей обожал лес зимой. Особенно ранним утром, когда снег ещё не ослепляет, а лишь искрится холодным синим блёстками. В такие дни он менял сапоги на лыжи и шёл не по делу, а для души — просто дышать, смотреть и слушать. В тот день он вышел затемно. Морозец щипал щёки, лыжи мягко шуршали по накатанной колее. Лес спал, и только Матвей нарушал эту хрустальную тишину. Он уже собирался свернуть к бору, как вдруг из-под самых лыж с громким хлопаньем крыльев взметнулась тяжёлая птица. Снежная пыль осела на лицо и куртку. Матвей остановился, отдышался и осмотрелся. На снегу остался чёткий оттиск — глухариная лунка. Птица нырнула с вечера в сугроб, как в пуховую перину, чтобы переждать стужу, а его шаги спугнули. Рядом — след от крыльев. Матвей ухмыльнулся. Вот так утро: уже есть что дома рассказать Маргарите за чаем. Солнце только-только коснулось верхушек сосен, окрасив снег в розовый. Лыжня бежала узким коридором меж ёлок, будто вела в какой-то тайный зал. Матвей шёл легко, почти бесшумно,

У них нет ни крыльев, ни копыт. Зато есть терпение и коллективный разум, превращающий склон в смертельную ловушку для оленя или кабана. В горах другие законы. Здесь нет густого леса, чтобы спрятаться. Нет бескрайней степи, где можно положиться на сильные ноги. Каждый выступ, каждый камень, каждый обрыв — часть шахматной доски. И горные волки играют на ней в высшей лиге. Их противники — муфлон с таранящими рогами, кабан, этот живой танк, и олень, чьи прыжки сравнимы с полетом. Волкам в горах мало быть стаей. Пришлось превратиться в единый организм, полностью подчиненный логике камня и склона. Их тактика — сложнейший расчет, где переменные это камень, ветер и страх жертвы. Иберийский, или пиренейский, волк — не великан. Он меньше своего лесного собрата. Но именно пиренейскому волку скалы доверили роль главного стратега. Глядя на него среди камней, понимаешь: здесь размер не главное. Он будто высечен из того же гранита. Окрас сливается с выветренной породой и бурой землей. Лапы, сильны

Встретить его — событие из разряда невероятных. Это не рыба, а океанская аномалия. Создание, будто склеенное из обрывков разных существ: голова тупорылого конька, тело — сияющая лента, а над головой — ирокез из пламенеющих перьев. Его величают сельдяным королём. Но у него нет свиты. Он правит безраздельно и одиноко. Сельдяной король — самая длинная из современных костных рыб, живой рекорд, застывший в глубине. Официальная наука знает об одиннадцати метровых особях. А в 1963-м калифорнийский прибой выкатил на берег рыбу-ремень длиной в пятнадцать с лишним метров — размер в высоту пятиэтажного дома. Он живёт там, куда не проникает свет. В слоях океана, где давление измеряется сотнями атмосфер. Киты туда не заплывают. Только он, сельдяной король или рыба-ремень, парит в этой вечной густой синеве. Его научный титул — Regalecus glesne. Королевская рыба из Глеснэра. Но имя не передаёт странности его облика. При фантастической длине тело этой рыбы-ремня невероятно узко, сжато с боков. При

В деревне Садки всё знали про Василия Савельича: хозяйственник, мастер на все руки. На его подворье — лучший скот на всю округу. Корова Марта давала молоко такой жирности, что в сметане из него ложка стояла. Конь Воронок был так могуч и сметлив, что соседи завидовали, а поросята от его свиноматки расходились на рынке первыми. А ещё был у него пёс. Не породистый красавец, а обычный рыжий Мухтар, дворняга, подобранный когда-то у обочины. Он сторожил дом и ходил за хозяином по пятам. Никто и представить не мог, что однажды этот самый пёс станет для Савельича и его хозяйства единственным шансом выжить, когда человеческая зависть обернётся огненной бедой. Василий Савельич вышел на крыльцо — и нахмурился. Воздух, обычно чистый и колючий, был горьким и едким. Пахло не печным дымком, а гарью, смолой и горелым сеном. Он огляделся — и обмер. Из-под крыши крепкого скотного сарая валил густой чёрный дым. А между брёвен уже пробивались наружу языки красно-жёлтого пламени. Савельич рванулся через д