Самоучитель по психологии для 50+

Я узнала его по рукам. Не по лицу, не по голосу. По тому, как он переворачивал страницу: двумя пальцами, указательным и средним, будто щёлкал невидимый тумблер. Так делал только один человек на свете. И этот человек погиб в августе восемьдесят пятого. Поезд отошёл от Курского вокзала в шесть вечера. Плацкарт, нижняя полка, чай в подстаканнике. Мне шестьдесят три, еду в Адлер к дочери, которая третий год зовёт на море и третий год обижается, что не приезжаю. В этот раз поехала. Билет на самолёт стоил как моя пенсия за два месяца, а в поезде мне нравится. Можно молчать, смотреть в окно и ни о чем не думать. Соседка по купе, полная женщина в цветастом халате, сразу выложила на стол варёные яйца, помидоры и батон колбасы. Предложила перекусить. Я вежливо отказалась, достала свой бутерброд с сыром. А на верхней полке напротив лежал мужчина. Я видела только его руку, свесившуюся вниз, и газету «Аргументы и факты», которую он листал. И вот эта рука. Пальцы длинные, сухие, с широкими ногтями

Марина узнала, что влюбилась, по одному дурацкому признаку. Она стала покупать другой хлеб. Обычно она брала бородинский, потому что Олег любил бородинский. С тмином. А тут вдруг потянулась к багету. Стояла у прилавка и думала: кому я сейчас вру? Олег был хорошим мужем. Конечно, не идеальным, нет. Идеальных она навидалась в сериалах и давно перестала верить в эту породу мужей. Олег мог три часа обсуждать подвеску своего автомобиля с таким жаром, будто речь шла о спасении человечества. Но он никогда не повышал голос. Приносил ей чай, когда она работала допоздна. И по воскресеньям мог даже приготовить немудреный обед. Костю она встретила в МФЦ. Очередь на сорок минут, мёртвый телефон и ни одной розетки. Он сидел рядом и читал бумажную книгу. Маркес, «Любовь во время чумы». Марина невольно хмыкнула. –Что?– спросил он, не поднимая глаз. –Ничего. Просто название подходящее для очереди в госучреждении. Он засмеялся. У него были неровные зубы и морщины вокруг глаз, которые появлялись раньш

Вера резала помидоры, когда Костя уселся на соседний стул и покорно сложил руки на столе. Так обычно их складывают, когда готовятся к чему-то неприятному. Как шкодливый ученик перед директором школы. Она заметила это краем глаза, но продолжала резать. Помидоры были хорошие, мясистые, с рынка. Костя молчал. Нож стучал по доске. –Вер, нам нужно поговорить. –Говори. Она не повернулась. Двадцать лет вместе учат распознавать интонации лучше любого детектора лжи. По голосу было слышно: он репетировал эту речь заранее. Может, даже в машине, пока ехал с работы домой. –Нам нужно расстаться. Мама мне новую жену присмотрела. Нож замер. Вера медленно положила его на доску, вытерла руки полотенцем и повернулась. Костя сидел, опустив глаза. Уши красные. И тут Вера засмеялась. Весело, широко. Так, как смеются над чем-то по-настоящему абсурдным. Костя поднял голову. На лице его было выражение человека, который готовился к взрыву, а получил взамен что-то не совсем непонятное. –Ты чего? –Подожди,– Вер

Я отправила сообщение в половине одиннадцатого вечера. С абсолютным всепоглощающим спокойствием. Три года я репетировала этот момент. Представляла, как буду нервничать, плакать, колебаться. А вышло иначе. Спокойно набрала текст, перечитала один раз и нажала «отправить». Потом поставила телефон на зарядку и легла спать. Утром проснулась от тишины. Обычно к семи он уже писал. Доброе утро, смайлик с солнцем, иногда фотография кофе. В то утро экран был пустой. Но я забегаю вперёд. Его звали Вадим. Не Вадик, не Вадя. Он всегда поправлял: «Вадим, полное имя». Мы познакомились на конференции по логистике. Звучит не слишком романтично, правда? Но там были длинные перерывы на кофе, а гостиница стояла на высоком берегу, и Волга внизу была такая широкая, что казалось, будто смотришь на море. Он подошёл ко мне у кофейного автомата. Сказал что-то про докладчика, который путал ударения. Я засмеялась. Через полчаса мы уже сидели в лобби и разговаривали. Вадим работал в транспортной компании, руковод

Марина проснулась в пять утра, потому что тесто не поставит себя само. Она лежала секунду, глядя в потолок, и уже мысленно отмеряла муку, масло, ваниль. Потом встала. Тихо, чтобы не разбудить детей. Кухня в такой час похожа на подводную лодку. Гудит холодильник, за окном не раздается ни одного голоса. Только ты и твои руки, которые знают рецепт наизусть. Печенье у Марины получалось всегда. Рассыпчатое, с корочкой цвета тёмного мёда, с запахом, от которого соседи по лестничной клетке замедляли шаг у её двери. Коллеги на работе ждали понедельников, потому что Марина приносила контейнер своей выпечки. Дети съедали полпротивня за вечер и просили ещё. И вот эта женщина, которая в сорок три года говорила на трёх языках, водила детей в музеи, читала им вслух перед сном, эта самая женщина совершенно искренне считала себя плохой матерью. Всё началось со свекрови. Хотя нет, раньше. В школе Марина была отличницей. Не из тех, кому все легко даётся, а из тех, кто сидит до двух ночи, потому что четв

Лёша сказал это где-то между третьей и четвёртой рюмкой, когда разговор уже перешёл на ту стадию, когда слова вылетают сами, без цензуры. Павел не сразу понял. Переспросил. А потом не переспрашивал уже ничего. Они дружили с первого курса. Павел всегда любил точность и запоминал все даты скрупулезно, как будто считал деньги. Лёша ничего не считал, потому что для него дружба была не каким -то промежутком из дат, а состоянием. Как состояние потока. Или воздух. Пока он есть, не замечаешь. Познакомились они в общежитии. Павел тогда был худой, длинный, носил очки с толстыми линзами и читал Маркеса в оригинале. Лёша Маркеса не читал. Зато умел починить все, что ломается, сварить борщ из ничего и рассмешить, если надо, за тридцать секунд. Люди всегда сходятся на контрастах. Так и они сошлись. Павел женился первым. На Свете. Лёша был свидетелем у них на свадьбе. Произнёс смешной тост, все хохотали, Света улыбались. И тогда казалось, что они были счастливы.. И вот тут нужно вернуться к тому н

Домофон зазвонил в половине седьмого вечера, когда я жарила котлеты. Руки в панировке, фартук в муке, волосы собраны кое-как. Ничего не скажешь, идеальный момент для визитов. –Откройте, пожалуйста. Я Регина, жена Константина. Жена Константина. Я даже сковородку не убавила. Стояла и слушала, как масло потрескивает, а в голове прокручивалось одно слово: жена Константина. Ну надо же. Костя ушёл от меня полтора года назад. Он сказал дословно «я нашел человека», будто речь шла о случайной находке где=нибудь в лесу. Я тогда подумала: забавно. Забавная формулировка, словно и не было двенадцати лет брака. За полтора года мы виделись дважды. Оба раза в МФЦ, по поводу документов на квартиру. Квартира моя, досталась от бабушки, и Костя на неё не претендовал. На этом его благородство заканчивалось. Потому что на мне висело триста сорок тысяч его долга. Но об этом позже. Сначала Регина. Я нажала кнопку домофона и открыла дверь. Вытерла руки о полотенце, сняла фартук. Котлеты пусть горят. Бывают та

Марина приехала помогать с переездом в субботу утром. Лёша попросил накануне, голосом, которым просят об одолжении, но так, что отказать решительно невозможно. «Там мама одна не справится, а Вера обещала обед приготовить. Приедешь?» Вера. Старшая сестра Лёши. Сорок шесть лет, двое сыновей-подростков, должность завуча в школе и привычка подмечать в людях такое, о чём лучше было бы промолчать. Марина знала её уже четыре года, с самой свадьбы, и за эти четыре года научилась одному: рядом с Верой нужно быть постоянно начеку. Не потому что Вера такая уж несносная. Она просто всегда знает, как лучше. Кому что носить. Кому сколько есть. На все случаи вашей жизни у Веры всегда готов ее рецепт. Марина надела свое любимое трикотажное платье, тёмно-синее, до колена. Оно сидело в облипку, подчёркивало талию, и Марина чувствовала себя в нём прекрасно. Это важно, когда едешь к золовке. Квартира свекрови пахла картоном и пылью. Коробки стояли вдоль стен, подписанные Вериным почерком: «кухня», «спаль

Алька влюбилась в шарф. Нет, правда. Белый, кашемировый, небрежно переброшенный через плечо, он первым бросился ей в глаза в тот сентябрьский вечер на набережной Фонтанки. А уже потом она разглядела всё остальное: высокого парня с копной тёмных волос, в пальто, которое сидело на нём так, будто его шили на заказ в каком-нибудь модном ателье. Студент, между прочим. Третий курс политеха. Откуда у студента такое пальто, Алька не спросила. Она вообще в тот вечер мало что спрашивала, потому что рот у неё не закрывался от восторга. Его звали Эдуард. Не Эдик, не Эдька. Эдуард. Он на этом настаивал, и Алька послушно выговаривала все четыре слога, каждый раз чувствуя себя героиней красивого кино. Он умел производить впечатление. Он мог устраивать целые представления. Знал, как войти в комнату, чтобы все обернулись. Знал, как подать руку, как прикурить сигарету, как с ленивой полуулыбкой сказать что-нибудь такое, отчего девчонки в общежитии потом будут шептаться до утра. Алька приехала в Лени

Телефон зазвонил без пятнадцати одиннадцать вечера. Я это запомнила, потому что как раз выключала свет на кухне и подумала: кто звонит в такое время, да, кто вообще звонит на стационарный телефон!, только если что-то случилось. Номер был незнакомый. Московский, с восьмёркой. –Алло? –Рита, это Костя. Я не сразу поняла, какой Костя. У меня есть сосед Костя с третьего этажа, есть двоюродный брат Костя из Вологды. А потом голос повторил: –Рита, это Костя Дёмин. Твой бывший муж. Двадцать лет. Двадцать лет мы не разговаривали. Не писали, не передавали приветов через общих знакомых, которых, к слову, почти не осталось. Мы развелись, когда мне было тридцать восемь. Алёнке тогда исполнилось четырнадцать, и она выбрала жить со мной. Костя не спорил. Он вообще никогда не спорил, в этом и была проблема. Когда я подала на развод, он подписал бумаги в тот же день. Пришёл вечером, положил на стол и сказал: «Я поеду к матери в Тулу». Собрал чемодан, потрепал Алёнку по голове. И ушёл. А теперь он звони