Невыдуманная история

Учителя Ивана Грозного Существуют заметки иностранцев — как тех, которые посетили Россию, так и тех, кто никогда в нашей стране не бывал, — где названы умопомрачительные цифры: десятки, сотни тысяч жертв грозненского террора! Критический анализ этих источников заставляет задуматься о том, откуда авторы заметок брали информацию. Чаще всего это слухи, сплетни или, еще того хуже, «контрпропаганда» поляков, литовцев, немцев. В тех случаях, когда иноземец начинает вещать самыми общими словами об эпическом деспотизме Ивана IV, об ужасах его правления, как раз и появляются ни с чем не сообразные исчисления жертв. При описании массовых казней — например в Новгороде Великом (1570) или Полоцке (1563) — иностранным авторам изменяет чувство меры. Тут их фантазии нет предела, а реальной информированности не видно. В подобных случаях использовать иностранный источник — большая ошибка. Но когда речь идет о том, сколько именно русских людей или царских пленников подверглось казни в какой-то конкретный день, при стечении строго определенных обстоятельств, уровень достоверности в записках иностранцев — заметно выше. В конце концов, те из них, кто присутствовал при расправе, могли очень хорошо и точно запомнить всё происходившее. Так, думается, показания Шлихтинга о казнях в Москве летом 1570 года весьма точны. И ни отвернуться от них, ни проигнорировать их нельзя. Что ж русские источники? Самым важным из них являются синодики казненных. Именно они составляют наиболее серьезную документальную основу, по которой можно судить о размахе государственного террора. Конечно, они не полны. Во-первых, твердо известны жертвы опричников, не попавшие в синодики. В их числе — бывший митрополит Филипп, убитый Г. Л. Скуратовым-Бельским в 1569 году. Во-вторых, синодики охватывают период с конца 1564-го — начала 1565-го по ноябрь 1575 года. Те, кто погиб от казней раньше 1564-го или позже 1575-го, туда заведомо не вошли. Правда, и массовый террор не выходит за эти хронологические рамки. Наконец, в-третьих, синодики составлялись в последние годы царствования Ивана IV. Точнее говоря, в начале 1580-х. Их создатели работали без особого тщания, небрежно. К тому же многие документы, касающиеся карательной деятельности, за полтора-два десятилетия могли быть утрачены. А значит, синодики дают документированный минимум жертв государственных репрессий. Если присоединить к их данным достоверные сведения из других источников, итоговая цифра получится примерно четыре-пять тысяч жертв. Реальное количество тех, кто пострадал от грозненских казней, больше. Но насколько больше — на 500 человек или на пять тысяч, определить невозможно. Теперь стоит задуматься, сколь велика названная цифра — четыре-пять тысяч строго документированных жертв — для средневековой России? Мало это или много? Если применять мерки XXI века, то цифра эта впечатлить не может. Во время Смуты начала XVII столетия казнили очень много. Особенно после того, как было подавлено восстание Болотникова. Нещадно казнили разинцев, чему не приходится удивляться: они и сами вдоволь напились чужой кровушки. Большими жертвами аукнулась Пугачевщина... В интеллигентской среде вот уже третий век циркулируют мифы об «извечном» деспотизме русского государственного строя и о его же «извечной» свирепости. Дескать, у «Большого медведя» лапы и морда вечно в крови. И после блаженной памяти XX столетия подобное искажение нашей истории легко утверждается в массовом сознании. Вот уже несколько поколений с удивительной неразборчивостью принимают его на веру. Между тем оно абсолютно неверно. Никакой «вечной», «постоянной», «изначально присущей» склонности к массовым репрессиям в русской политической культуре не существовало. Конечно же совершались казни по политическим мотивам. Конечно же случалось так, что в распоряжении палача оказывалось сразу несколько человек. Такое бывало и в XV веке, и в начале XVI. У нас (по древней византийской традиции) ослепляли политических противников, держали их в заточении, терзали тяжкими кандалами, отправляли на плаху. Например, осенью 1537 года регентша Елена Глинская повесила три десятка новгородцев — за открытое участие в мятеже князя Андрея Старицкого. Всё это так. Политическая борьба на Руси отнюдь не принимала благостных розовых оттенков. Но если спускаться от времен Ивана Грозного век за веком в колодец времен, то чем дальше, тем яснее будет становиться: Русь на протяжении нескольких веков не знала массовых репрессий. Нельзя сказать, чтобы они находились на периферии политической культуры. Нет, неверно. Массовые репрессии пребывали за ее пределами. Они просто не допускались. Никакая «азиатчина», «татарщина» и тому подобное не втащили на русские земли пристрастие к такого рода действиям. Русь знала Орду с середины XIII века. Но свирепости от Орды не научилась. На войне, в бою, в запале, в только что взятом городе, когда ратники еще разгорячены недавней сечей, — случалось разное. Крови хватало. А вот по суду или даже в результате бессудной расправы, связанной с каким-нибудь «внутренним делом»… нет. Никаких признаков масштабного государственного террора. Можно твердо назвать дату, когда массовые репрессии вошли в политический быт России. Это первая половина — середина 1568 года. И ввел их не кто иной, как государь Иван Васильевич. Его современники, его подданные были смертно изумлены невиданным доселе зрелищем: слуги монаршие убивают несколько сотен виноватых и безвинных людей, в том числе детей и женщин! Несколько сотен. На тысячи счет пойдет зимой 1569/70 года. А пока — сотни. Но и это выглядело как нечто невероятное, непредставимое. Царь устроил настоящую революцию в русской политике, повелев уничтожать людей в таких количествах… Для XVI века не четыре тысячи, и даже не 400, а всего лишь 100 жертв репрессий и то — слишком много. Далеко за рамками общественной нормы. Поневоле возникает почва для вопроса: а не стало ли это государево нововведение результатом западноевропейского «импорта»? Политическая культура Западной Европы XVI столетия отличалась гораздо большей жестокостью, нежели русская. Масштабное пролитие крови стало для европейцев приемлемым из-за грандиозных столкновений на религиозной почве. Торквемада появился на политических подмостках Европы задолго до Ивана Грозного. За доброе десятилетие до опричнины королева Мария Тюдор принялась массами жечь протестантов на землях «просвещенной» Англии. Как на грех, примерно тогда между Московским государством и королевством Английским были установлены дипломатические отношения. В Москве с интересом ознакомились со свежим политическим опытом недавно обретенных союзников. Кровопролитные войны между католиками и гугенотами во Франции начались до того, как у нас появилась опричнина. Боевые действия шли на протяжении многих лет и сопровождались характерными инцидентами, например знаменитым побоищем в Васси. Расправы шведского короля Эрика XIV над собственными подданными, особенно над аристократией, относятся к 1560-м годам, то есть они по времени фактически параллельны опричнине… но все же производились чуть раньше того самого грозненского «срыва» 1568 года. Зверства нидерландских иконоборцев относятся к 1566 году. Накануне, так сказать. Ответные зверства герцога Альбы в тех же Нидерландах начались во второй половине 1567 года. Впритык! О, у государя Ивана Васильевича были отличные «учителя». Российская дипломатия, связывавшая царский престол со множеством престолов европейских, приносила Ивану IV ценные сведения о тамошних политических «новинках». Если Московское государство, с легкой руки первого русского царя, действительно заимствовало практику массовых политических репрессий у Европы, то это был опыт, требовавшийся русской цивилизации меньше всего.

Загадка смерти царя Федора III решили только сейчас. Это была не цинга! В русской истории есть правители, чьи имена знакомы всем, и те, кто остался в тени более ярких современников. Царь Федор III Алексеевич относится ко второй категории. Он старший брат Петра I, но его правление (1676–1682) длилось всего шесть лет, а умер он в двадцать лет. Историки привыкли списывать его болезни и раннюю смерть на "скорбут" (цингу), которой якобы страдали все сыновья царя Алексея Михайловича от первого брака с Милославской. Однако совсем недавно волгоградские ученые выдвинули гипотезу, которая полностью переворачивает представления о здоровье этого забытого царя. Выяснилось, что Федор III, вероятно, был жертвой редчайшего генетического заболевания, которое не могли диагностировать в XVII веке. ⚡ Царь со слабым здоровьем Федор III Алексеевич родился в 1661 году, но здоровье не позволило ему прожить долгую жизнь. Современные ему источники пишут, что у него было хилое телосложение и слабое здоровье. В пятнадцать лет, когда он вступал на престол, его ноги были настолько распухшими, что он едва мог стоять на заутрене, а на похороны отца его пришлось нести на носилках. Болезнь его обычно называют цингой, или скорбутом: дескать, в организме хронически не усваивался витамин С. В рационе русских царей было много квашеной капусты, моченых яблок и отваров, богатых аскорбиновой кислотой, и поэтому сам по себе стойкий дефицит витамина С просто не мог возникнуть. Грешили на какую-то внутреннюю проблему с кишечником. Однако тут был свой нюанс. Из тринадцати детей царя Алексея Михайловича от первой жены Марии Милославской выжило всего несколько сыновей, и все они отличались плохим здоровьем. Старший сын Алексей умер в пятнадцать лет, следующий, Федор, прожил до двадцати, а младший Иван был настолько слаб, что его всю жизнь считали недееспособным. Эта закономерность подводит ученых к мысли о наследственном характере заболевания, которое передавалось от матери - Марии Милославской. Что же это за болезнь такая? Спустя 340 лет после смерти царя Федора возникла новая версия. ⚡ Болезнь, которую нашли через 340 лет Разгадку предложили ученые Волгоградского медицинского университета — ординатор Есения Мостовская и доцент кафедры Сергей Клоков. Проанализировав симптомы, тип наследования и другие факторы, исследователи пришли к выводу, что описанным недомоганиям точнее всего соответствует крайне редкая генетическая патология дефицит пируватдегидрогеназы (ПДК). Это мультиферментный комплекс, отвечающий за превращение пирувата в ацетил-КоА, который поступает в цикл Кребса — основной источник энергии для клеток. При дефиците ПДК нарушается углеводный обмен, накапливается молочная кислота, развивается лактат-ацидоз, от которого страдают прежде всего центральная нервная система и опорно-двигательный аппарат. Симптомы включают шаткость походки, мышечную слабость, параличи, судороги, атрофию мышц и задержку психомоторного развития. Все это совпадает с тем, что мы знаем о здоровье царя Федора III. Тип наследования этой болезни (X-сцепленный) означает, что женщины чаще являются носителями, а страдают от нее преимущественно мужчины. Это объясняет закономерность: Мария Милославская сама могла быть носителем, передавая роковой ген сыновьям, в то время как ее дочери были лишь бессимптомными носителями. Исследователи предполагают, что от дефицита пируватдегидрогеназы страдали все сыновья царя Алексея Михайловича и его первой жены. Получается, что только Наталья Нарышкина, вторая жена Алексея Михайловича, спасла Россию от мощного династического кризиса. В этом браке родился мальчик Петруша, который был лишен генетической поломки, смог выжить и полноценно править. Иначе в 1696 году, когда в возрасте 30 лет умер царь Иван Пятый, страна осталась бы без наследника из рода Романовых. Пришлось бы созывать новый Земский собор.

Из Истории Второй мировой войны Май 1945, Германия. Усталый (а возможно и не совсем трезвый) американский солдат спит в кровати аж самого Германа Геринга

Сладкой всем пятницы!

Трагедия, которую скрывали 30 лет: тайна Кыштымской катастрофы В 1957 году на Урале произошел мощный взрыв, масштабы которого уступают лишь Чернобылю и Фукусиме, однако об этом пугающем событии молчали десятилетиями. За колючей проволокой секретного советского города развернулась настоящая радиационная драма, о которой мир узнал далеко не сразу. 29 сентября 1957 года на химкомбинате «Маяк» в закрытом городе Челябинск-40 (сегодня это Озёрск) произошла критическая поломка. Из-за нарушения работы системы охлаждения в хранилище перегрелась емкость, в которой находилось более 70 тонн высокорадиоактивных отходов. В результате прогремел мощнейший взрыв силой в десятки тонн тротилового эквивалента, который сорвал и отбросил 160-тонное бетонное перекрытие на 25 метров. В небо поднялось радиоактивное облако, выбросившее в атмосферу 20 миллионов кюри опасных веществ. Смертоносный шлейф осел на территории площадью 23 тысячи квадратных километров, затронув Челябинскую, Свердловскую и Тюменскую области. В зоне радиационного поражения оказались около 270 тысяч человек, многие из которых продолжали жить обычной жизнью, даже не подозревая о нависшей невидимой угрозе. Советское правительство долгие годы выдавало катастрофу за рядовое локальное «загрязнение» и держало все данные в строжайшем секрете. Тысячи местных жителей были спешно эвакуированы и переселены, а военные и работники комбината, брошенные на ликвидацию последствий без должной защиты, получили огромные дозы радиации. Сегодня Кыштымская авария официально оценивается в 6 баллов из 7 возможных по международной шкале ядерных инцидентов, оставляя за собой тяжелый экологический след.

Почти рабы: кому на Руси жилось хуже, чем крепостным Когда говорят о бесправии в старой России, на ум сразу приходит крепостное право. Помещик, березки, слезы, «Муму». Но историки знают страшную вещь: крестьянин, приписанный к барину, был далеко не в самом низу социальной лестницы. Внизу ждали другие. Была на Руси категория людей, которых продавали как скот, разлучали с семьями и убивали без суда. И закон это почти не ограничивал. Речь о холопах. Крепостной vs холоп: в чем разница На первый взгляд, разница невелика. И тот, и другой не могли уйти от хозяина. Но крепостной крестьянин сидел на земле. У него был дом, хозяйство, инвентарь. Государство считало его плательщиком податей, поэтому помещик не мог его убить — только сослать в Сибирь или сдать в солдаты. Крепостной имел право жаловаться (хоть и рискованно), а его дети автоматически не становились чьей-то собственностью. Холоп — это раб. У него не было ничего. Ни земли, ни дома, ни имущества — всё принадлежало господину. Хозяин мог продать его, подарить, проиграть в карты или убить. И закон смотрел на это сквозь пальцы. Холоп не платил налогов, потому что сам был вещью. Его дети рождались холопами. Он не мог жениться без разрешения, а его жену мог взять любой, кому укажет барин. Откуда брались холопы Пополнить ряды рабов можно было разными способами. Самый очевидный — плен. До XVII века русские князья и цари охотно покупали пленников у кочевников. Татары пригоняли тысячи русских людей на невольничьи рынки Крыма и Казани, и свои же купцы скупали их для работы в усадьбах. Но страшнее было другое: холопом можно было стать, родившись в России свободным. Долговая кабала — классика. Нечем платить? Иди в холопы к заимодавцу. Продал себя сам — за кусок хлеба или спасение от голода. Преступление, которое каралось лишением свободы? Тоже вариант. Существовала даже практика «обельного холопства» — пожизненного. Женился на рабыне — сам стал рабом. Поступил в услужение к князю в должности тиуна или ключника — тоже раб, без вариантов. Количество не поддается учету Переписи XVII века фиксируют чудовищные цифры. В некоторых уездах холопы составляли до 10–15 процентов населения. А в боярских вотчинах — до половины всей дворни. У крупных вельмож, вроде князя Черкасского или боярина Морозова, в холопах числились тысячи людей. И это только те, кто попал в официальные списки. Мелких дворовых, челядь «для посылок», детей от холопок никто не считал. Историк Михаил Ключевский писал, что точное число рабов на Руси определить невозможно — их воспринимали как мебель. Без защиты и без имени Холоп не мог судиться. Даже если хозяин отрубил ему руку, жалоба не принималась — потому что раб не субъект права. Убить холопа считалось грехом, но не преступлением. Церковь могла наложить епитимью, но государство не вмешивалось. В Соборном уложении 1649 года есть показательная статья: если холоп ударил свободного человека, того самого крепостного крестьянина, хозяин должен выдать холопа головой потерпевшему. Что это значило? Потерпевший мог сделать с ним всё, что угодно — вплоть до смерти. Когда это кончилось Петр I формально не отменял холопство. Он просто переименовал холопов в «дворовых людей» и обложил их подушной податью. Но суть осталась. Только при Екатерине II, которая сама владела сотнями душ, появились робкие запреты — например, нельзя было продавать холопов врозь с семьями. На бумаге. Полностью холопство исчезло вместе с крепостным правом в 1861 году. Но по инерции дворовые люди еще десятилетиями жили в том же бесправии. Манифест Александра II дал им свободу, но не дал земли и средств к существованию. Многие так и остались при бывших хозяевах — уже по привычке. Крепостного крестьянина мы помним как символ унижения. А настоящих рабов — холопов — история почти забыла. Видимо, потому, что их никогда и не считали за людей.

Половой член американского солдата в годы Первой мировой — государственная ценность. Думаете, кликбейт? А вот и нет. Именно эту мысль американские военные чиновники и врачи пытались вдолбить личному составу, когда, собравшись отправить за океан боеспособную армию, упёрлись в противника пострашнее вражеской пули — венерические болезни. Ну и заодно, как водится, полезли в трусы к простым американцам (и немного американкам). Главным орудием этой интервенции в интимную сферу стала брошюра «Keeping Fit to Fight» («Сохраняя годность к бою»). Из банальной медицинской памятки её превратили в инструмент масштабной социальной инженерии. Задача стояла куда амбициознее, чем просто перечислить симптомы сифилиса и гонореи: брошюра целенаправленно конструировала новую модель мужественности. Половое воздержание подавалось как высшая воинская доблесть, а любая «распутная женщина» — как вражеский агент. Появление такого текста определили три фактора: острая военная необходимость, идеологический зуд реформаторов и удобный государственно-частный альянс. Пинок к немедленным действиям дала статистика. К весне 1917 года, когда США готовились мобилизовать более 4,7 миллиона человек, медосмотры первых призывников показали уровень венерических заболеваний 357 случаев на 1000 (к слову, это просто чудовищная катастрофа, хоть на практике реальные цифры в обществе были не столь ужасны). Для наглядности брошюра приводила армейские цифры за 1916 год: 91 случай на 1000 — в четыре с половиной раза выше заболеваемости корью и абсолютно несопоставимо с тифом (0,52) или пневмонией (2,59). Огромная масса потенциальных бойцов выбывала из строя не от вражеского огня, а от последствий собственной «слабости». Это било по боеспособности напрямую, а значит, требовалось не просто лечить инфекции, а срочно перепрошивать солдатские мозги. Однако сводить кампанию лишь к голому прагматизму военных неверно, скорее даже наоборот, военные просто оказались самым простым путём для гражданских. Наступление на «социальное зло» опиралось на многолетние усилия реформаторов социальной гигиены. Исследования Абрахама Флекснера и Рэймонда Фосдика задолго до войны утверждали, что европейская модель регулируемой проституции не только аморальна, но и эпидемиологически несостоятельна: любая терпимость к борделям лишь увеличивает спрос и способствует распространению болезней. К апрелю 1917 года, когда создали Комиссию по деятельности тренировочных лагерей (CTCA), идейная почва для прямой атаки на проституцию и "свободу половой жизни" была уже полностью подготовлена. Брошюру издал Главный хирург армии США, но содержание и философию разрабатывали эксперты Американской ассоциации социальной гигиены (ASHA) — главного экспертного органа при CTCA. Военный министр Ньютон Бейкер, лично сочувствовавший борьбе с проституцией, фактически спихнул «моральную» подготовку войск на профессиональных реформаторов. Председатель CTCA Рэймонд Фосдик и глава его Социально-гигиенического отдела Уильям Сноу, тесно связанные с ASHA и деньгами Джона Д. Рокфеллера-младшего, получили широчайшие полномочия вторгаться в интимную жизнь миллионов мужчин. Но, давайте в этой заметке всё же поговорим именно про военных. Что же именно пытались вдолбить солдатам? Главный тезис сформулирован с военной прямотой: «Нет надёжного способа предохранения от венерических болезней, кроме здравого смысла — держаться от них подальше». За этим простым призывом стояла трёхслойная программа перековки мужского материала. Первый слой — сугубо утилитарный, сохранение «человеческого ресурса». Аргументы били прямой наводкой: солдат в госпитале с заразой — симулянт, он оставляет дыру в строю, тратит казённые деньги; пошёл к проститутке — ослабил боеспособность роты, ты моральный уклонист. Здоровье напрямую увязывалось с патриотизмом и боевой эффективностью. Второй слой — разоблачение предрассудка, будто мужчине физиологически необходима половая разрядка. В разделе «Здоровье и пол» методично развенчивается «ложь», что половые органы нужно «упражнять», чтобы оставаться здоровым. Яички сравниваются со слёзными железами: мол, воздержание не только безопасно, но и способствует сохранению истинной мужественности, а «настоящая утрата мужской силы обычно вызвана болезнью или долгим злоупотреблением». Сексуальная энергия объявлялась топливом для боевой доблести, а любое отклонение — «игрой с огнём». Третий слой — идеологический: американская сексуальная исключительность. В отличие от развращённой Европы, где солдатам позволяли посещать бордели, боец американской демократии обязан был доказать способность к самоуправлению через контроль над плотскими страстями. Подхватить болезнь от проститутки прямо приравнивалось к трусости: «позор, равный тому, чтобы показать белую метку». Проститутка становилась фигурой столь же опасной, как внешний враг. Характерно, что другие материалы CTCA открыто заявляли: «Немецкая пуля намного чище шлюхи». Но как превратить эти морали в реальный механизм принуждения? Ответ — зашить секс в дисциплинарное поле. Брошюра чётко вменяла солдату при малейшем риске заражения «немедленно явиться к своему полковому хирургу для раннего (профилактического) лечения». Уклонение от процедуры каралось. Не прошёл лечение — и получил трибунал, если позже разовьётся болезнь. Если же зараза всё-таки вылезала, солдат лишался жалованья на весь период нетрудоспособности, поскольку правительство постановило, что «незаконное половое сношение не является необходимостью», а значит, и заражение получено не «при исполнении служебных обязанностей». Сексуальный проступок автоматически становился воинским преступлением, наказуемым материально и юридически. Логичным довеском стал запрет на алкоголь — потому что «выпивка ослабляет контроль над мыслями» и делает мужчину лёгкой добычей «распространительниц болезней». Всё складывалось в единую цепь: идеологическая накачка (шлюха = враг), медицинский надзор (обязательный осмотр), жёсткая репрессия (трибунал и остановка жалованья). Женщина, заподозренная в предложении сексуальных услуг, никакого снисхождения не заслуживала — в дискурсе брошюры она либо «слабоумная», либо «особенно грязная», либо прямо «пособница врага». Провозглашая универсальные стандарты мужской доблести, авторы, однако, немного забыли про афроамериканцев. Для них пришлось выпускать отдельную брошюру. Если белого солдата рассматривали как личность, которую можно убедить и морально возвысить, то чернокожий военнослужащий виделся телом, которое получится лишь запугать и дисциплинировать внешним насилием. Для них пришлось выпустить «Цветное издание» всё той же «Keeping Fit to Fight». Первоначально CTCA и вовсе не планировала тратить ресурсы на просвещение афроамериканских войск. Как отмечал один из наблюдателей, для «цветных солдат» не предусмотрели «никакой просветительской работы по социальной гигиене, ни лекций, ни выставок… ни приёмных палаток для посетителей». Пренебрежение проистекало из господствовавшего убеждения, что чернокожие мужчины от природы неспособны контролировать инстинкты, а значит, и воспитывать сознательное воздержание попросту бессмысленно. Армейская статистика вроде бы подтверждала этот расистский тезис: уровень венерических заболеваний среди чернокожих солдат фиксировался в разы выше, чем среди белых. При этом системно игнорировалось, что белым с аналогичными диагнозами призывные комиссии отказывали чаще (напоминаю, армия в это время призывная), а доступ к медицине у чёрного населения был объективно хуже. Когда специальное издание всё же подготовили, его тон разительно отличался от стандартного. Вместо апелляции к патриотизму и гражданскому долгу «цветная» брошюра делала ставку на угрозы. Текст намеренно сгущал краски, детально и графически описывая, как сифилис и гонорея разрушают мужские гениталии. Сами чиновники объясняли: до «определённого класса мужчин» — подразумевая чернокожих, малообразованных рабочих и иммигрантов — «можно достучаться только самым откровенным призывом». Самым "прогрессивным" приёмом стало сочетание этого запугивания с риторикой расовой респектабельности, позаимствованной у самих афроамериканских активистов. Брошюра взывала к коллективной гордости, задавая вопрос: «Разве ты не внесёшь свой вклад, чтобы сделать мир свободным, а свою расу — благородной, живя правильно?» Перевожу с американско-патриотического на русский. В Первую мировую некоторая часть американских негров всерьёз считали, что смогут мирно добиться гражданских прав, если будут «правильно» себя вести — особенно когда призывная армия требует исполнять приказы родины. На этом чувстве вполне активно играли. Естественно, давать им права никто не собирался, с этим и после Второй мировой проблем то было немало. Любопытно, что в материалах этой брошюры, которая была предназначена для американских солдат, неплохо просматривается очень интересная попытка частной американской корпорации на деньги Рокфеллера взять под контроль такую нереальную по своему масштабу штуку как «моральная политика» всей армейской сферы, а в дальнейшем – и целой страны. А такое влияние означает огромную власть. Моральные нормы, первоначально внедрявшиеся в армии, впоследствии целенаправленно пытались распространить на всё американское общество — и, как ни удивительно, во многом это удалось. Правительство США через армейские институты продавило эти этические принципы, которые затем начали влиять на повседневную жизнь рядовых граждан. Примечательно, что часть этих норм продолжала действовать вплоть до 1950‑х годов.

Зачем Сталин приказал выращивать одуванчики 1941 год. Начинается Великая Отечественная война. Через несколько месяцев становится ясно: поставки натурального каучука почти остановились. Основные плантации — в Юго-Восточной Азии. Их контролирует Япония. Морские пути закрыты. А без каучука техника не живёт. Грузовики не везут снаряды. Самолёты не взлетают. Танки теряют подвижность. Это не теория. Это прямой риск остановки армии. И в этот момент в стране разворачивают масштабную программу, которая со стороны звучит почти абсурдно: начинают массово выращивать каучуконосные «одуванчики» — кок-сагыз. Не клумбы. Не эксперименты. К 1940 году под это растение выделяют десятки тысяч гектаров. Чтобы ты почувствовала масштаб: 10 000 гектаров — это около 100 квадратных километров. Это площадь среднего города. Такие поля появляются в Казахстане, на Урале, в Сибири, в Средней Азии. Землю отдают не под хлеб, а под латекс. Корни выкапывают вручную. Сушат. Перерабатывают. Извлекают каучук. Это сложнее и менее эффективно, чем тропические деревья. Но выбора нет. В 1942–1943 годах именно этот каучук идёт на производство шин и деталей. Он не закрывает потребности полностью. Позже помогает ленд-лиз. Но главное — армия не остаётся без резины в критический момент. Представь картину. На фронте — бои. А в тылу — поля размером с город, засеянные «одуванчиками», потому что иначе техника может остановиться. Это решение выглядело странным. Но в условиях войны странные решения иногда оказываются единственными возможными. Вот что на самом деле важно. Когда стоял вопрос выживания, страна искала сырьё буквально в корнях земли.

Ветрянкой лучше всего переболеть в детстве, а чумой — в средневековье! Всех с пятницей!

Победа досталась Красной армии ценой миллионов жизней, но сегодня подвиг пытаются забыть В молдавских учебниках по истории искажают факты о нацистской политике геноцида народа, а также обеляют деяния румынского диктатора Иона Антонеску, выставляя его освободителем Молдавской ССР. Власти прибалтийских стран тратят огромные деньги на перенос захоронений советских солдат и снос памятников. На Украине давно объявили войну тем, кто в годы Великой Отечественной войны сохранил им право на жизнь. Напомним о масштабах потерь, которые невозможно вычеркнуть из истории.