Рассказы от Анны Медь

Жанна позвонила вечером и принялась болтать... Я мыла тарелки после ужина. Телефон лежал на подоконнике на громкой связи. Виталий в гостиной смотрел что-то про рыбалку, и оттуда доносилось бормотание ведущего. Обычный вечер – посуда, телевизор, запах плова, который еще не выветрился из кухни.

Скриншоты я начала делать не из мести... Просто заметила: после каждого нашего разговора он стирал переписку. Сначала решила, что случайно, а потом поняла, что он так прячется. И стала сохранять. Зовут меня Вера, работаю диспетчером на автобазе в Жукове. Коллектив у нас мужской, водители, механики, а я одна в диспетчерской. И это меня никогда не смущало. Наоборот, с мужиками проще, сказал, сделал, разошлись. Мне вообще не привыкать к тому, что жизнь идет не по женским журналам. Замуж я вышла рано, да только мужа потеряла совсем молодой, осталась одна с ребенком на руках. Горевала. Потом вышла замуж снова – за Сергея. Прожили мы долго, дом построили. Но Сергей любил компании, выпить, а я росла по работе и в одну из ссор поняла: мы давно едем в разные стороны.

Семен увидел фургон издалека: белый, с синей полосой по борту и эмблемой, которую он узнал сразу... Кинологическая служба. Такие же фургоны стояли в гараже части, когда он служил срочную, только те были зеленые, армейские, с брезентовым верхом. Фургон стоял на обочине у поворота на Погорелово, фары потушены, двигатель заглушен. Рядом дымил человек, плотный, невысокий, в куртке, которая свисала с плеч. Не чинил ничего, не звонил по телефону. Просто стоял и дымил, глядя мимо трассы в лес. Семен притормозил. Он давно усвоил: двадцать шесть лет на кордоне, на трассе мимо не проезжай. Зимой человек замерзнет, летом в канаву съедет и будет сидеть до темноты. Вылез из УАЗа, коренастый, тяжелый, в стеганой жилетке поверх фланелевой рубахи, короткие седые волосы, жена каждый месяц проходилась машинкой. Каждый четверг Семен ездил в Вологду за продуктами, а трасса на Кириллов была его дорогой домой. Подошел. – Помощь нужна? Мужик наклонил голову набок, будто плохо слышал на одно ухо, и затянулся. – Не, – он выдохнул дым в сторону. – Нормально. Все нормально. Семен никогда не лез в чужие дела. Но «нормально» прозвучало так, что любому стало бы ясно – ненормально. И штаны у мужика были с напуском, тоже на размер больше. А сигарету он держал не как курильщик, а как человек, которому надо куда-то деть руки. – Вадим, – представился мужик и кивнул на фургон. – Собаку везу. – Куда? Вадим не отвечал. Затушил бычок о подошву и щелчком отбросил его в сторону. – В ветклинику, – пробурчал он. – Списали по возрасту и по здоровью. Артрит задних лап, семь лет ему. Ну… в общем… дело такое. Семен нахмурился: – Покажи. Вадим открыл заднюю дверцу фургона. На железном полу на куске старого одеяла лежала немецкая овчарка. Крупная, но сухая, кожа обтягивала ребра, шерсть тусклая. Морда седая, почти белая. Левое ухо рваное. Собака подняла голову и посмотрела на Семена. Не виляла хвостом, не скулила, не прижимала уши, просто смотрела, спокойно и прямо. Служебный взгляд.

Кресло подо мной рассыпалось в субботу, а противостояние началось в понедельник... Хотя… по большому счету, оно было всегда. Просто раньше было тише. На дачу к свекрови мы ездили почти каждые выходные, сколько я была замужем за Львом. Дача старая, когда-то добротная, с тяжелой верандой на столбах и с забором, который Лев латал без конца. Свекровь Зоя Геннадьевна встречала нас на крыльце в своей неизменной водолазке, темной, обтягивающей, которую она носила даже в жару, будто панцирь. Тучная, с непослушными прядями, торчащими как попало, она морщила лоб еще до того, как начинала говорить. А говорила всегда одинаково: – Я не жалуюсь, но... – и дальше шел список того, что не починено, что не покрашено, что не привезено. Мы привозили продукты, набивая сумки так, что от них потом ныло плечо. Лев чинил. Я переобувалась у крыльца в свои резиновые сапоги, дачных у меня не было, своего угла на этой даче тоже, так что сапоги я возила с собой каждый раз в пакете. Резала салаты на веранде, пока Зоя Геннадьевна командовала из кресла-качалки. А на плетеное кресло у стены я садилась привычно, не задумываясь. Кресло было старше нашего брака, старше Льва, оно стояло на этой веранде, кажется, всегда. В ту субботу все шло как обычно: чай, свекровина водолазка, сумки в прихожей. Я села в кресло, и оно подо мной просто сложилось. Плетенка лопнула, ножки разъехались, я грохнулась на дощатый пол и ударилась копчиком так, что потемнело в глазах. Конечно, было стыдно, больше, чем больно. Зоя Геннадьевна охнула, но подалась не ко мне, а к обломкам. Лев подхватил меня под локоть, я встала, потирая ушибленное место, и улыбалась – что еще было делать. – Ничего страшного, – махнула Зоя Геннадьевна. – Кресло старое, бывает. Лев кивнул, обнял меня за плечи, потом долго собирал обломки и вынес в сарай. Вечером мы уехали, я сидела на подушке, копчик ныл до самого дома. *** Прошло около недели. Как-то Лев пришел с работы, снял очки, протер их – он всегда так делал, когда нервничал – и молча протянул мне телефон. На экране было фото того злополучного кресла, точнее, того, что от него осталось. И текст от свекрови: «Передай жене. Кресло стоило как две мои пенсии. Жду перевода». Без смайлика, без вопроса, без «пожалуйста». Я посмотрела на мужа: он стоял у раковины и мыл чистую кружку, тер ее тряпкой так, будто хотел протереть насквозь. – Может, она шутит? – предположила я. Лев покачал головой, снова взялся за очки, покрутил дужку. Я написала свекрови сама. Вежливо, аккуратно, извините, мол, за кресло, но оно стояло на веранде столько лет, что плетенка истлела, ножки рассохлись. Оно развалилось бы под кем угодно. Ответ пришел через минуту, будто она его заготовила. «Если бы ты следила за собой, ничего бы не случилось. Кресло выдерживало всех, кроме тебя». Я ношу обычный размер одежды. Лев обнимает меня свободно, руки смыкаются. Платья покупаю стандартные, и они садятся по фигуре. Но дело даже не в этом, а в том, с какой легкостью она это написала. Давно думала и наконец нашла повод сказать. Я положила телефон на стол. Лев повертел очки в руках и проговорил: – Я ей позвоню. Он позвонил. Говорил коротко – «это неприемлемо», «так не разговаривают», «кресло было старое, ты сама это знаешь». Зоя Геннадьевна, судя по голосу из трубки, заплакала. Лев повесил трубку и сел рядом со мной. Мы молчали. На следующий день в ТЦ я проходила мимо мебельного отдела и увидела похожее плетеное кресло. Стоимость его была вдвое меньше суммы, затребованной Зоей Геннадьевна. Я усмехнулась и прошла мимо. Вечером золовка Полина прислала сообщение: «Мама расстроена. Может, просто переведешь ей, чтобы не было конфликта?» Просто. Какое удобное слово – «просто». Я ничего отвечать не стала. *** Следующие недели Зоя Геннадьевна общалась со мной только через Льва. Знакомым она рассылала фото нового кресла, плетеного, с подушкой, и подписывала: «Пришлось раскошеливаться. Спасибо хоть дети помогли». Дети – это Полина. Полина написала мне через день. Не грубо, ласково, что хуже. «Я тебя понимаю, но маме тяжело, она пенсионерка. Ты же взрослый человек, зачем из-за ерунды портить отношения». И каждый раз – «просто переведи ей деньги, и все забудется». Словно я не понимала чего-то элементарного. Как-то вечером, после очередного Полининого «ну ты понимаешь», я открыла заметки в телефоне и стала вспоминать, сколько мы со Львом вложили в эту дачу. Забор, крыльцо, которое он перестилал прошлым летом. Водопровод от колонки. Продукты, которые мы привозили каждые выходные – мясо, овощи, крупы, молочку. И многое другое. Я записывала долго, пока Лев смотрел футбол, и сама удивилась, какой вышел список. Закрыла заметки. Забыла. Так мне тогда казалось. На работе коллега Рита рассказала за обедом, как ее свекровь потребовала заплатить за разбитую чайную чашку. – Я заплатила, чтобы скандала не было, – Рита криво улыбнулась. – Потом еще раз заплатила – за скатерть. Потом за занавеску. Теперь плачу за все. Я долго смотрела на нее. Рита пожала плечами: – Ну а что… Ради мира в семье и не такое сделаешь. Мира… Вот оно, это слово. Мир – это когда ты платишь, а они милостиво принимают. Мне стало тошно, и я отодвинула тарелку. В те выходные Лев не поехал к матери. Впервые. Сидел дома, чинил полку на кухне, молчал. Я видела: ему тяжело. Но он остался. А потом позвонила Полина: – Приезжайте в субботу. Мама хочет помириться, будут гости, соседи, шашлык. Ну, как раньше. *** Ехать я не хотела. Но Лев попросил, единственный раз за все это время: – Поедем вместе, а? Мне тяжело одному там будет. Я согласилась ради него. На даче было людно: соседи, знакомые, стол под навесом. Зоя Геннадьевна встретила нас на крыльце, в новой бордовой водолазке, с широкой улыбкой. Обняла Льва, кивнула мне: – О, приехала. Ну хорошо. На веранде стояло новое кресло. Плетеное, с подушкой, нарядное. Зоя Геннадьевна усадила в него соседку Тамару Степановну, грузную, крупную, и кресло даже не скрипнуло. – Вот, – проговорила Зоя Геннадьевна, ни к кому конкретно не обращаясь, – пришлось новое покупать. Старое-то... Ну вы знаете. Никто не посмотрел в мою сторону. Но я чувствовала: знают. Все знают. Тамара Степановна поймала меня у забора, когда я вышла выбросить мусор. Была уже навеселе, щеки красные, голос на весь участок. Наклонилась ко мне и зашептала так, что слышали, наверное, через два забора: – Василис, ты не обижайся, но Зоя нам рассказывала... Ну, что кресло из-за... Ну, из-за веса, – и замахала руками, будто отгоняя слова обратно. – Я-то думаю – ерунда, ты нормальная, я вон побольше буду. Значит, вот оно как... Свекровь не просто потребовала деньги. Она рассказала всем, соседям, знакомым, может, еще кому, что кресло сломалось из-за моего веса. Сочинила историю, в которой я – неуклюжая невестка, ломающая чужую мебель. И рассказывала это, пока улыбалась мне на крыльце. Я вернулась к столу. Лев сидел рядом с матерью и скучал, Полина разливала чай, приговаривая что-то про варенье, а Зоя Геннадьевна рассказывала соседу про помидоры. Нормальный семейный обед. Я села напротив свекрови, достала телефон, открыла банковское приложение. Перевела ей деньги, ровно столько, сколько она требовала, и повернула экран: – Зоя Геннадьевна. За кресло деньги я вам перевела. Можете проверить.

Агата Федоровна копила деньги с тех пор, как ее старший внук пошел в первый класс... и об этом знала вся семья – и я, и Илья, и даже дети. Конверт лежал в платяном шкафу за стопкой постельного белья, и свекровь не прятала его. Каждый раз, когда мы приезжали к ней в гости, она отводила меня в спальню, выдвигала ящик и показывала: вот, Капочка, растет конверт-то. На внуков. На совершеннолетие старшему подарю, сколько накопится, потом снова буду копить. Агата Федоровна всю жизнь проработала на хлебозаводе, вышла на пенсию и принялась копить. Каждый месяц откладывала по пятьсот рублей, немного, но стабильно. Так продолжалось много лет. Обувь подклеивала, покупала самый дешевый творог, а на предложение «давайте мы вам привезем» отмахивалась: мне не надо, я сытая. Илья – ее сын, а была еще дочь Эмма, она жила где-то под Саратовом и звонила редко. Илья работал, зарплату нес в дом, но все-таки… Было в нем в последнее время что-то такое, что меня настораживало. *** Как-то я заметила, что Илья стал выходить на балкон с телефоном. Раньше он разговаривал при мне. А тут – закрывал балконную дверь, говорил тихо, возвращался и клал телефон экраном вниз. – Кто звонил? – поинтересовалась я в первый раз. – С работы, – отозвался Илья и потер ладони друг о друга, как делал всегда, когда хотел закрыть тему. Я кивнула. Потом еще раз кивнула через три дня, а еще – через неделю. Звонки были вечерами, иногда в выходные. Илья выходил, возвращался, молчал. Однажды я услышала обрывок, он говорил кому-то: – Подожди, я разберусь, – и это не было похоже на рабочий разговор. В другой раз он вернулся с балкона, и я заметила, что уши у него были красные. И я поняла, что кто-то давил на него, просил, требовал. Кто? Я поинтересовалась, он отмахнулся, мол, напарник, ерунда. Но напарнику не шепчут, от напарника не прячутся. Напарнику не говорят «подожди, я разберусь» таким тоном, каким говорят с человеком, которому должен. Мы жили не бедно, но и не шиковали. Двухкомнатная квартира в панельке, ремонт, который начали три года назад и застряли на ванной комнате, потому что плитка подорожала. Двое сыновей семнадцати и двенадцати лет. Илья занимался вентиляционными системами и зарабатывал нормально, я получала скромнее. Деньги расходились быстро: коммуналка, еда, бензин, секции, кредит за машину... Лишнего не оставалось. Поэтому, когда Илья стал что-то от меня скрывать, я не сразу подумала о деньгах. Я подумала о другом, о том, о чем думают все жены, когда муж начинает прятать телефон. И, что поделать, мысль эта была отвратительная. На работе коллега Валя рассказывала подруге по телефону, как ее бывший муж тоже все шифровался. Оказалось – содержал вторую семью. Вечером я ждала, пока Илья вернется. Он пришел позже обычного, в куртке, от которой пахло сигаретным дымом, хотя он бросил уже давно. Снял ботинки, прошел мимо, даже не посмотрев в мою сторону. – Ты где был? – По делам заезжал, – руки его привычно двинулись друг к другу, но он спохватился, сунул их в карманы. – Ты чего? – Я «чего», Илья? Ты какой-то не такой. У тебя все в порядке? – Все в порядке. – А если честно? Он посмотрел на меня – не зло, скорее устало. – Капа, ну хватит. Ты вечно выдумываешь. Устал, дел много. Разберусь – расскажу. Я хотела продолжить про то, что я не из воздуха претензии беру, что его «разберусь» тянется уже вторую неделю. Но он уже ушел в ванную комнату, и я слышала, как шумит вода, как он кашляет, как стучит зубной щеткой о стакан. Привычные звуки, которые раньше успокаивали, а теперь, наоборот, раздражали и настораживали. – Я не выдумываю, – проворчала я, когда он вышел из ванной комнаты. – И ты это знаешь. Илья закатил глаза. – Господи, Капа… Ну что тебе от меня надо? Я целый день мотаюсь по объектам, прихожу – ты допрос устраиваешь. Отстань, а? Он лег, повернулся к стене. Через минуту засопел или делал вид, что спит. Илья пообещал «объяснить позже», но «позже» не наступило. Он продолжал шифроваться и отмалчиваться. А через несколько дней я увидела, что он удалил историю звонков... *** Я молчала и терпела. Стирала его рубашки, складывала на полку, покупала продукты. Готовила, проверяла у младшего сына уроки, занималась другими домашними делами. Жизнь шла. И вдруг я поймала себя на том, что не спрашиваю Илью, что он хочет на ужин. Не из злости, просто мне стало все равно. Однажды Илья вернулся позже обычного и сразу лег. А я полезла в его куртку. Чеки из магазина, носовой платок, мелочь… И квитанция. Это была квитанция почтового перевода с указанием суммы, а в графе получателя стояло имя: Эмма Семеновна такая-то. Эмма – та его сестра. Младшая, из-под Саратова, про которую Агата Федоровна говорила сдержанно и кратко: – Эмма – это Эмма. То ли в долгах, то ли без работы, то ли то и другое разом. Свекровь не вдавалась в подробности, но однажды обронила: – Эмма всю жизнь ищет легкий путь, а он, как известно, ведет в тупик. Илья при упоминании сестры, с которой они всегда были очень близки, менял тему или замолкал, и я привыкла не спрашивать: семейная тема, больная, не моя. А теперь, конечно, выходило, что моя. Я сложила квитанцию, убрала в кошелек и долго стояла у кухонного окна, глядя на фонарь во дворе. Тот мигал. Я пыталась думать рационально: ну, может, она попросила, он и отправил. Своей сестре, свои деньги. Имеет право. Но что-то все-таки не давало мне покоя. Утром за завтраком я положила квитанцию на стол. – Это что? – удивился Илья. Посмотрел, взял, перевернул, его лоб напрягся. – Это я хотела у тебя спросить. – Откуда? – Выпала из кармана твоей куртки, – соврала я. Он нахмурился. – Это мои деньги, – пробормотал Илья. – Моя сестра. Не лезь. – Я не лезу, Илья. Она выпала, я увидела. – Ну и все, – он поднялся и с грохотом отодвинул стул. – И хватит шарить по моим карманам. Ты, что ли, контролер? Отчет тебе сдавать? Вот это было обидно. Будто я не жена, а проверяющая, которая пришла с папкой и требует документы. – Вопрос не в том, что я нашла, – сдержанно отозвалась я, – вопрос в том, почему ты прячешь. Илья оделся и ушел, оставив меня без ответа. *** Когда дверь за мужем закрылась, я убрала со стола, помыла посуду, вытерла крошки. Младший убежал в школу, старший – за ним. Квартира опустела, и в этой пустоте слово «контролер» продолжало звучать. Вечером позвонила подруга Ира, просто так, поболтать. Я рассказала все как есть, мол, нашла квитанцию. Видимо, он уже не в первый раз отправляет сестре деньги и злится, что я спрашиваю. Назвал контролером. – Проверь, – посоветовала Ира. – Как? – В историю платежей глянь. В тот вечер я впервые открыла мобильный банк карты Ильи, я знала пароль и стала листать операции. Деньги на Эммин счет уходили быстро. Месяц за месяцем. Я пролистала назад, насколько хватило терпения, заскринила все и закрыла приложение. Я не злилась, хотя его переводы и сказывались на нашем бюджете. Мне просто было неприятно. Если бы я только знала, что ждет меня впереди! *** В декабре мы отмечали день рождения старшего сына. Тиме исполнялось восемнадцать. Я к этому моменту получила премию и купила сыну хороший телефон с мощной камерой, у них с братом был свой видеоблог. Остальные деньги лежали на моей карте. Илья про премию знал, и при разговоре о ней его глаза вспыхивали то и дело, но я держала ухо востро. Мы решили так: именинник посидит немного с нами, а потом пойдет отмечать с друзьями. Восемнадцать ему все-таки. На день рождения к нам домой позвали только самых близких, в том числе и, разумеется, бабушку Агату. Все мы знали, каким будет ее подарок. И все мы знали, откуда у нее эти деньги. Это был ее ритуал, ее маленький подвиг – откладывать с пенсии. Свекровь покупала самую дешевую колбасу, перешивала старое пальто, вместо того чтобы купить новое, и по возможности ходила пешком, экономя на маршрутке. Внуки для нее были смыслом жизни. И вот, застолье. На столе было накрыто простенько, по-семейному. На моменте вручения подарков Агата Федоровна встала и торжественно начала: – Ну, Тимочка, – обратилась она к внуку, – деда нет, а я копила. Бабушкин вклад. Небогато, но от всего сердца. Она достала из сумочки конверт и протянула Тиме. Тот взял, улыбнулся, поблагодарил, раскрыл… Конверт был пуст. Точнее, не совсем. Там лежали аккуратно нарезанные бумажки. Секунду, может, две все молчали. Тима удивленно посмотрел на бабушку. Агата Федоровна взяла конверт из рук внука, заглянула, и глаза у нее тоже полезли на лоб. Губы у нее задрожали, руки мелко затряслись.

В свои пятьдесят шесть лет Ирина Борисовна точно знала несколько вещей... Во-первых, что три четверти ее сорокаметровой «двушки» на Малой Филевской заняты вещами, которые жалко выбросить: старыми подшивками журнала, тяжелым каштановым гарнитуром «Жигулевские просторы» и тремя коробками с методическими пособиями по творчеству Бунина. Во-вторых, что растворимый кофе «Суаре» из коричневой жестяной банки, если положить туда ровно полторы ложки сахара, на вкус в точности как кофе из буфета гуманитарного корпуса МГУ образца 1991 года. И в-третьих, что сиреневые обои в прихожей окончательно выцвели у выключателя, образовав там сероватое пятно в форме латинской буквы U. Сын Максим со своей Катенькой жили отдельно, на Нагатинской набережной, в ипотечной студии, где из мебели были только матрас на полу и огромный монитор. Раз в неделю, по субботам, они привозили пятилетнего внука Антошку - плотного мальчика в дутых болоньевых штанах, от которого пахло подгоревшим молоком и влажной шерстью митенок. Ирина пекла блины на старой чугунной сковороде, вытирала липкие следы варенья с клеенки в крупную клетку, а когда в прихожей хлопала двойная дверь, долго сидела на табурете. Она смотрела на пустой коврик, где оставались серые разводы от детских сапожек «Котофей», и слушала, как за стеной глухо и ровно гудит соседский холодильник «Атлант». *** Муж Вадим ушел семь лет назад, в сырой ноябрьский вторник. Ушел по -тихому, собрав в дорожную сумку «Адидас» три смены белья, электробритву «Харьков» и шерстяной чешский джемпер. На кухонном столе тогда осталась половина буханки «Дарницкого» и недопитый стакан кефира с засохшим ободком. После его ухода Ирина три месяца подряд просыпалась в четыре утра, смотрела на белое пятно от люстры на потолке, а потом просто поменяла шторы на более плотные, темно-зеленые, и переставила платяной шкаф, чтобы он закрывал розетку, в которую Вадим всегда включал свой зарядник. А потом появилась ее подруга Алка - бывшая однокурсница, которая до сих пор красила волосы в ядовитый цвет «спелая вишня» и носила массивные серебряные кольца, цеплявшиеся за трикотаж. Она ввалилась к ней в субботу, когда Антошку уже увезли, и с грохотом опустила на стол картонную коробку из «Севера» с шестью эклерами. - Ирка, завязывай со своим подпольем, - заявила Алка, сдирая с пальца кожаную перчатку и сразу же потянувшись к чайнику. - В ДК «Строитель», ну, который за стадионом, у них там малый зал с ремонтом. Открыли группу. Называется как-то глупо, «Ретро-настроение», кажется. Короче, для тех, кому… Ну, господи, для нашего контингента. Собирайся, я уже два билета взяла по скидке. - Алка, у меня рассада помидоров на подоконнике не пикирована, - Ирина Борисовна поправила сползающий с плеча старый фланелевый халат. - И колено еще. Я как посижу у телевизора часа два, левую ногу потом минуту расхаживаю. Куда мне топать? В мои-то годы люди на диване с вязанием сидят, а не каблуками по паркету стучат. К тому же у меня тридцать лет стажа в сорок пятой школе, меня половина района в лицо знает. - Твоя сорок пятая школа сейчас на каникулах, - Алка резко крутанула кран, так что вода с шипением ударила в дно чайника. - Там нормальные люди будут. Из ЖЭКа девчонки говорили, туда даже мужики ходят. Отставники из ведомственных домов, инженеры с завода, у которых жены умерли. Посидим полчаса, чаю попьем, если тошно станет - уйдем. Ирина пыталась цепляться за домашние дела: терла содой раковину, перебирала в ящике старые квитанции, но Алка сидела на кухне, методично выковыривая из эклера масляный крем маленькой ложкой и молчала, давая понять, что никуда не торопится. Наконец, Ирина сдалась и ответила «да». *** В воскресенье в шесть вечера она стояла перед зеркалом в прихожей. Из шкафа было извлечено темно-красное трикотажное платье - плотное, скрывающее складки на пояснице, со скромным вырезом «лодочкой». Туфли нашлись немецкие, старые, на широком каблуке-столбике, которые она покупала еще на свадьбу Максима и Катеньки. Она долго терла их бархоткой с кремом «Твист», пока мысы не заблестели. На плечи Ирина накинула серый кардиган крупной вязки, у которого на левом рукаве была аккуратно заштопана дырочка от сигаретного пепла, оставленная когда-то Вадимом. «Посижу на банкетке в углу у дверей, - крутилось у нее в голове, пока она трижды проводила по губам сухой помадой цвета "пылкая роза". - В залы эти сейчас никто не ходит, потопчусь сорок минут, Алка дернется пару раз с каким-нибудь местным активистом, и поедем назад на одиннадцатом автобусе». *** В ДК «Строитель» царил сквозняк из разбитого окна на лестнице и тяжелый, въевшийся в стены запахом мастики для пола, дешевого лака для волос «Прелесть» и подогретых в микроволновке пирожков с ливером. Из-за дверей малого зала на втором этаже, покрашенных серой масляной краской, доносилось глухое шарканье подошв и дребезжащие звуки старой записи - крутили оркестр Цфасмана. Ирина остановилась у вешалки с металлическими номерками, чувствуя, как под воротником платья начинает чесаться кожа от глухой, душной неловкости. Зал, на удивление, был плотно набит. Женщины переодевались прямо у стен: туфли в целлофановых пакетах из «Пятерочки» выставлялись рядком, в ход шли люрексовые кофты, широкие юбки из плиссированного полиэстера и тяжелые, густые духи вроде «Красной Москвы» или «Кристиана Диора» старого розлива. Мужчины, человек двенадцать, выстроились вдоль стенки. В отглаженных брюках, но почему-то почти все в полуспортивных туфлях на толстой подошве; один тщательно расправлял пальцами узел широкого капронового галстука, глядя в отражение выключенного телевизора. - О, Ирка, глянь, Верка… Верка! - Алка замахала рукой так, что зазвенели браслеты, и сразу, боком, протиснулась сквозь толпу к окну, где кучковались три дамы в люрексе. Ирина Борисовна осталась у косяка. Она потянула вниз подол платья, который почему-то стал липнуть к колготкам, перехватила поудобнее ремешок старой сумки-ридикюля и медленно двинулась по стеночке туда, где у дальнего радиатора отопления стоял ряд облезлых фанерных стульев. Она села, плотно сдвинув колени и спрятав туфли под сиденье. Пальцы механически теребили пуговицу кардигана, которая чуть болталась на нитке. «Ну и смешная, - думала она, разглядывая, как полная женщина в салатовом костюме-двойке пытается делать шаги "два направо, два налево", наступая на мысы стоптанных ботинок невысокого мужчины в сером пиджаке. - Дома сейчас "Вести недели" начались. Картошку бы почистила на завтра. А я сижу тут, как на приеме у зубного». Рядом, скрипнув ножками по паркету, опустился соседний стул. Ирина Борисовна не повернула головы, только перевела взгляд чуть правее. Мужские брюки из плотной фланели, темно-серые, со стрелками, которые слегка съехали вбок. На ногах - мягкие кожаные туфли без шнурков, чистые, несмотря на слякоть на улице. Мужчина был рослый, с короткой седой стрижкой «ежиком» и крупными, узловатыми пальцами курильщика. В руках он держал два бумажных стаканчика, на которых были нарисованы кофейные зерна. - Возьмите, - сказал глуховатым голосом. - Там у входа кулер стоит, но стаканы застряли. Пришлось у вахтерши выпрашивать. Тут дышать нечем, вентиляция, похоже, забита еще со времен Олимпиады-80. - Спасибо, - Ирина взяла стаканчик, почувствовав пальцами тонкий, проминающийся картон и прохладу воды. - А вы… вы почему не на площадке? Там вроде кавалеров не хватает. - А я чертежник, - он коротко усмехнулся, и у глаз его обозначились глубокие, забитые тенью морщины. - Мое дело - линии прямые проводить, а тут кругом сплошные зигзаги. Друг вон мой, Сашка, потащил. Он у меня полгода как один остался, все никак место себе не найдет. Видите, вон он, в синем блейзере, у пианино руками машет. А я решил - посижу в углу, подожду, пока у него запал кончится. - Не вышло? - Ирина посмотрела на его профиль - прямой, с чуть горбатым носом. - Ну, пока сижу. Меня Игорь Петрович, кстати, зовут. Можно просто Игорь, мы же тут не на производственном совещании. - Ирина Борисовна. То есть Ирина. *** Они замолчали. На площадке Сашка в синем блейзере громко рассмеялся, взмахнув руками, и дама в салатовом кокетливо ударила его веером по плечу. Игорь Петрович посмотрел на свои часы - старый «Полет» на потрескавшемся кожаном ремешке - и крутанул колесико завода. Потом рассказал, что тридцать лет проработал в «Моспроекте», что внучка у него поступила в Плехановский и теперь требует куртку-косуху, и что на даче в Конаково у него прошлой осенью обвалилась старая яблоня - «антоновка», жалко, три мешка снимали. Ирина слушала, глядя на то, как на полу зала колеблется тень от люстры с тремя недостающими хрустальными подвесками. Ей не нужно было держать спину так, как она держала ее на родительских собраниях, и не нужно было подбирать слова. Она просто кивала, чувствуя, что ей просто хорошо. Музыка оборвалась с коротким хрипом динамика. Из колонок, подвешенных к потолку на железных кронштейны, пошел другой звук - шипение иглы, а затем чистый, медленный мотив. Это был старый вальс «Под небом Парижа», записанный еще на тяжелый винил. Игорь Петрович поднялся. Его колено сухо щелкнуло. Он аккуратно поставил свой бумажный стаканчик на подоконник, рядом с чахлым кустом герани в пластиковом горшке, и повернулся к Ирине. Он не стал расправлять пиджак или приглаживать волосы, просто протянул руку ладонью вверх. Кожа на его руке была сероватой, с небольшой царапиной у большой пальца. - Ирина, давайте попробуем потанцевать? Раз уж мы с вами тут оказались. У Ирины Борисовны внутри все сжалось, Ирине Борисовне показалось, что по ногам потянуло сквозняком. Пальцы нащупали пуговицу кардигана. «Куда? - застучало в висках. - Нога же … колено болит. Оступишься, платье трикотажное сзади вздернется, Алка потом полгода вспоминать будет». Но Игорь Петрович продолжал стоять, его рука не двигалась, и от него пахло хорошим табаком и немного - шерстяным пальто, которое долго висело в шкафу с лавандой. - Давайте, - выдохнула она, поднялась и положила свои пальцы на его ладонь. Рука у него оказалась неожиданно горячей. *** Они вышли на затоптанный паркет. Ирина шла мелкими, семенящими шагами, чувствуя себя громоздкой и неловкой, словно шкаф «Жигулевские просторы», который передвинули в центр комнаты. Но Игорь Петрович уверенно, без суеты взял ее за правую руку, а левую ладонь положил ей на лопатку - бережно и уверенно одновременно. Тело отозвалось не сразу. На первом такте она наступила ему на туфлю, дернулась, пробормотала: «Извините, я...», но он только крепче сжал ее пальцы и чуть довернул корпус. И вдруг шаг пошел сам. Раз-два-три, раз-два-три. Оказалось, что ноги помнят ширину шага, помнят, как переносить вес с пятки на мысок, как наклонять голову чуть влево, чтобы не утыкаться носом в чужое плечо. Серый кардиган распахнулся, его полы взлетали в такт движениям. Внутри словно отпустило тугую пружину. Ирина Борисовна выпрямилась. Она подняла глаза. Игорь Петрович смотрел не на ее прическу и не поверх ее головы на часы. Он смотрел прямо в ее глаза, и в его зрачках отражались желтые огни люстры ДК. - А вы зря наговаривали на колено, Ирина, - негромко сказал он, переводя ее на большой круг, мимо запыленного зеркала на стене. - Вы ходите очень мягко. И платье это… оно вам очень идет. Этот цвет делает лицо совсем светлым. Ей давно не говорили таких слов. На юбилеях школы обычно дарили коробку конфет «Коркунов», дежурный букет хризантем и роняли общие фразы. А Игорь Петрович смотрел прямо в глаза. Мир вокруг сузился до размеров паркетного квадрата. Исчезли Алка, которая теперь кружилась где-то у сцены с инженером Сашкой, исчезла дама в салатовом костюме, исчезли мысли о том, что завтра нужно идти в сберкассу оплачивать счета за квартиру и покупать таблетки. Ирина Борисовна перевела дыхание, чувствуя, как к горлу подступает глупая, горячая сырость. На секунду ей показалось, что из ее личного календаря начисто вычеркнули последние пятнадцать лет. Знакомый с юности ритм три четверти возвращал ее в то время, когда вальс казался куда более страстным и глубоким, чем в безусые двадцать лет. Когда музыка кончилась, пластинка зашипела, и игла со щелчком вернулась на место. В зале негромко похлопали несколько человек. Игорь Петрович не отпустил ее руку сразу; он помедлил секунду, мягко нажал на ее пальцы и только потом опустил руку. - Спасибо. Вы меня просто спасли от этого угла. *** Из дверей ДК они выходили вместе. На улице уже стемнело, зажглись желтые фонари, окрашивая сырой асфальт в цвет золота. Воздух пах мокрыми ветками, бензином и весной, которая уже пробивалась сквозь мартовскую грязь. Алка, выскочившая с крыльца первой, обернулась, увидела их, хитро прищурилась и, крикнув: «Ирка, я Саше обещала рассаду показать, мы на такси!», юркнула в белую «Ладу», стоявшую у бордюра. - Ирина, тут за углом, у метро, есть кондитерская от хлебозавода, - Игорь Петрович застегнул верхнюю пуговицу своего серого пальто и посмотрел на нее. - Там, конечно, стулья пластиковые, но ребята варят настоящий кофе в турках. И у них всегда свежие слоеные языки с сахаром. Пройдемся? Тут три минуты. Ирина Борисовна посмотрела на свои старые немецкие туфли. Ноги гудели, левая щиколотка слегка поднывала. Но это была хорошая, живая усталость, какая бывает после долгой прогулки по лесу. - Пойдемте, Игорь Петрович, - улыбнулась она, впервые за вечер открыто посмотрев на него. - Только чур, язык должен быть с пылу с жару. Я сегодня, кажется, сдала зачет по физкультуре. Он рассмеялся, подставил ей свой локоть, Ирина уверенно продела под него руку, чувствуя, как под пальцами побежали мурашки. Через десять минут они сидели у узкого окна кондитерской. На маленьком столике дымились две тяжелые керамические чашки. Ирина Борисовна случайно перевела взгляд на стекло, за которым шумел проспект. В темном отражении между неоновой вывеской «Аптека» и силуэтом автобуса она увидела женщину.

Калитка провисла на одной петле, и я долго стояла перед ней, не решаясь толкнуть... Дом в Гремячино я не видела столько лет, что яблони, которые отец когда-то сажал вдоль забора, успели вырасти, состариться и высохнуть. Они торчали из земли черными корягами, как поднятые к небу кулаки. Раиса позвонила неделю назад, голос путался, слова скакали: – Тамарка, мать совсем слегла, приезжай, Христа ради. Я положила трубку, села на табуретку в коридоре, потерла ладони друг о друга – привычка, которая появилась давно, еще когда училась жить без матери, без деревни. Потом встала, достала с антресолей сумку.

Заначку втайне от мужа я завела, когда Егорка пошел в первый класс, а я поняла... что из этого брака надо иметь запасной выход. Не потому что Антон бил или пил, нет. Просто однажды я спросила, куда делась моя зарплата за сентябрь, и он ответил: – Это не твоего ума дело. Вот тогда я и начала потихоньку откладывать деньги. Потому что если муж лишает жену денег, заставляет выпрашивать на продукты и тихушничать – тут надо быть настороже. Время шло, а кубышка росла. Егорка вырос, поступил, женился, у него родился свой сын, Димка, а я все копила. Антон работал дизайнером: вывески, визитки, логотипы для местных контор. Брался за все подряд, вечно чертил что-то на компьютере допоздна, кашлял перед тем, как заговорить, будто подбирал правильные слова. Зарабатывал он вроде прилично, только вот денег в доме не водилось. Я давно уже не спрашивала, куда он их девает. Когда-то пыталась, но Антон приходил в ярость, кричал так, что стены тряслись. Так что я смирилась и отступила. Вообще ушла бы, но если не упоминать про деньги, муж был спокойный человек и хороший отец. Так что я смирилась и просто завела свою заначку. Воспитателю в детском саду много не платят, но если каждый месяц класть понемногу и не трогать, за столько лет набегает. Я не покупала себе зимние сапоги, ходила в старых, подклеенных. Пальто перелицовывала. Антон ничего не замечал или делал вид. К тому самому дню скопилось немало, хватило бы на однокомнатную на окраине, если поторговаться. И я могла бы уйти от мужа, если бы захотела, но не пришлось: Антону стало плохо на работе. Домой он уже не вернулся. *** Маргарита Егоровна пришла через две недели после похорон, причем без звонка, она вообще считала, что звонить невестке необязательно. Она была тонкая, гибкая, не старуха, а такая, знаете, сушеная женщина, из тех, что и в семьдесят с лишним двигаются быстро, говорят еще быстрее, а химическая завивка мелкими кольцами у них сидит так, будто приклеена. Губы обветренные, без помады – «мне не для кого краситься», – и куртка с дюжиной карманов, из которых она вечно что-то доставала: платок, ключи, конфету, квитанцию. – Фаинка, ты же понимаешь, – сказала она, усевшись на кухне и разложив на столе какие-то бумаги, – Антоша людям денег задолжал. Надо как-то разобраться. Я поставила перед ней тарелку с печеньем, с «Юбилейным», она другого не признавала. Маргарита Егоровна отодвинула тарелку, как будто сейчас не до печенья. – Какие деньги-то? – не поняла я. Впервые слышала, что муж у кого-то занимал, да еще не отдал. – Ну как же, которые он на бизнес занял, чтобы раскрутиться... Люди ждут. Он же для тебя старался, ты должна понимать.

Папка с нотами лежала на полу, раскрытая, листы веером... Я подняла ее, отряхнула. На первом листе остался рубчатый след от подошвы. Кто-то наступил, не заметил, пошел дальше. Впрочем, я знаю, кто это был, и знаю, что он заметил... Просто ему было все равно. Ему – моему мужу. *** Я работаю музыкальным руководителем в детском саду, мне за сорок. А замужем я за человеком, который считает мою работу блажью. Леонид водит маршрутку по четвертому маршруту, через весь город. Сухой, жилистый, с вечно красным лицом и привычкой обрывать любой разговор словами: «Я так сказал!». Волосы у него темные, густые, непослушные, торчат, как бы он ни приглаживал, и от этого он злится еще больше. Ходит всегда в олимпийке и джинсах, даже зимой накидывает куртку поверх олимпийки, будто это его форменная одежда, будто без нее он – не он. А я ношу то, что удается выловить в секонде. Все у меня аккуратное, чистое, отглаженное, но если присмотреться, видно, что не новое. Волосы я собираю в пучок, гладко, чтобы не мешали. Прихрамываю, когда устаю (упала в молодости неудачно), а устаю часто. Мы прожили вместе столько, что Милана, наша дочь, успела вырасти в длинную, угловатую девушку, внешне похожую на меня. Но только внешне: в отличие от меня, она не умела молчать и не желала давать себя в обиду. В этом она была точной копией отца: такая же вспыльчивая и непримиримая. Может, потому они и ссорились. *** В тот вечер Леонид вернулся раньше обычного. Я весь день репетировала с детьми утренник, устала страшно, и вернувшись домой, забыла папку с нотами на тумбочке в прихожей. Это была солидная, толстая папка, перевязанная резинкой, с закладками из цветной бумаги, которые я вырезала, чтобы быстрее находить нужное. Леонид скинул ботинки – один полетел к стене, второй остался на коврике – и прошел мимо тумбочки. Когда он разувался, папка упала, а он даже не потрудился ее поднять. – Опять свои песенки разложила, – сказал он, не оборачиваясь. – Весь коридор в бумажках. Милана сидела на кухне, готовилась к урокам. Она подняла голову, услышав слова отца. – Это мамины ноты, – сказала она. – Ноты, – повторил Леонид. Усмехнулся. – Ноты. За копейки целый день с чужими детьми возишься, а дома бардак. Бросай лучше свою «работу» и домом займись. Я стояла в коридоре, держала папку. Она раскрылась, когда упала, и на первом листе остался рубчатый след, четкий, по диагонали через нотный стан. Видимо, муж успел наступить, прежде чем разулся. Милана тоже заметила грязь, и уже набрала воздуха в грудь, чтобы выдать отцу по первое число, но я покачала головой. Не надо, не сейчас. – Работу свою я не брошу, – сказала я тихо. Подобрала ноты, ушла в комнату, закрыла дверь. Там я села на кровать, папку положила на колени. Перебирала листы, проверяя, не помялись ли остальные. Руки были заняты, и от этого стало легче: когда есть дело, можно не думать. На полке над кроватью стояла фотография. Наша свадьба: я в белом платье с кружевным воротником, которое шила мамина подруга, Леонид в костюме, оба улыбаемся. Я посмотрела на свое лицо. Попыталась вспомнить, когда в последний раз улыбалась так: широко, не стесняясь. Не вспомнила. «Устала просто», – подумала я и убрала фотографию вглубь полки, за книги. А через неделю Леонид пришел и сказал, что в ДК мне больше делать нечего. Я вела хор при Доме культуры по вечерам, после основной работы. Платили немного, но это были мои деньги. – Хватит по вечерам шляться, – сказал он за ужином. Резал хлеб, не глядя на меня. – Дома дел полно, а Милана без присмотра. Так что бросай свою лишнюю активность. Милана подняла голову от тарелки: – Мне не нужен присмотр, я в одиннадцатом уже... – Помолчи, – отрезал Леонид.

Свекровь всегда называла меня пустышкой, ласково так, с улыбочкой, будто кличку собаке давала... Нелли Аркадьевна вообще была мастерица на оскорбления. При этом внешность у нее была милая, и не скажешь, что она такой человек. Ладная женщина, подтянутая, с густой косой через плечо, которую она перебрасывала с одной стороны на другую перед тем, как сказать очередную гадость, словно готовилась к выступлению. Дома у нее не было ни пылинки, а на кухне царил идеальный порядок, даже солонка стояла ровно по центру подставки. Я рядом с ней, конечно, смотрелась неважно: длинная, растрепанная, в пиджаке поверх футболки, с распущенными волосами. Свекровь называла меня «расхлябанной». А еще у меня был громкий смех, от которого Нелли Аркадьевна морщилась, как будто этот смех причинял ей физическую боль. Борис, муж мой, стоял где-то посередине между нами. Приземистый, крепкий, с привычкой улыбаться краешком губ и никогда не заканчивать фразу до конца. – Мам, ну ты бы… – говорил он, когда Нелли Аркадьевна в очередной раз начинала отпускать уколы в мой адрес, и замолкал. – Тома, может, не надо… – начинал Борис, когда я пыталась возражать свекрови, и отводил глаза. Мялся он вечно и ждал, что наши конфликты рассосутся сами по себе, без его участия. *** Пустышкой я стала не сразу. Сначала была просто «не та девочка». Потом: «ну что с нее взять». А когда прошло достаточно времени со свадьбы, а детей все не было, Нелли Аркадьевна подобрала слово поточнее. В тот вечер мы сидели у нее, родня собралась на именины. На столе теснились пироги с капустой, студень в овальном блюде, салат из крабовых палочек и графин с компотом. Я приготовила рыбу в фольге, принесла на блюде, поставила рядом с пирогами. Нелли Аркадьевна подцепила кусок вилкой, понюхала, положила обратно. – Суховата, – сказала она. – Ну да ладно, не все же умеют готовить. Правда, девочки? Наша пустышка старалась. Тетки засмеялись дежурным хохотком, без злости, над чем-то давно понятным. Борис рядом со мной дернул плечом и потянулся за хлебом. Я смотрела на свою рыбу, она лежала нетронутая, а ведь я так старалась. Никто даже не попробовал мое блюдо. Засосало где-то под ребрами, тупо и тяжело. Я крутанула обручальное кольцо на пальце – привычка, о которой не задумывалась. Просто хотелось напомнить себе, что я законная жена Бориса, а не какая-то посторонняя. – Пустышка – это соска, Нелли Аркадьевна, – сказала я. – А я – ваша невестка. Тетки притихли. Свекровь аккуратно промокнула губы салфеткой и улыбнулась. – Невестка – это та, кто внуков рожает, милая моя. А где мои внуки? Борис дернулся было что-то сказать, но так и не сказал ничего. Мы и домой ехали молча. Только перед сном Борис повернулся ко мне и пробормотал: – Мама говорит… если так и дальше… может, нам о будущем подумать... Он не договорил, конечно. Заснул. А я лежала и думала, как я оказалась в такой ситуации. *** Нелли Аркадьевна приехала без звонка, в воскресенье, пока Борис чинил кран в ванной. Я открыла дверь и не успела даже снять резиновые перчатки (мыла окна). Свекровь прошла мимо, обдав запахом своего крема, и направилась прямиком в спальню. Я было крикнула: – Нелли Аркадьевна, подождите! А она уже открыла ящик прикроватной тумбочки. Она искала, как потом сказала, «старые фотографии Бориса в детстве». Но нашла другое. Стопку направлений из клиник: на обследования, анализы, консультации. Я собирала их годами, складывала одно на другое. Каждый листок – это поездка через весь город, очередь, кабинет, холодные руки врача и фраза «приходите через месяц». Нелли Аркадьевна разложила бумаги веером на покрывале и начала читать вслух: фамилии врачей, названия процедур, даты. Голос ее звучал ровно и деловито, будто она зачитывала список покупок. – Борис! – крикнула она в коридор. – Борис, ты знал, что твоя жена по врачам ходит? Да еще такую кучу денег тратит на это дело! Деточка, может, тебе просто не дано быть матерью? Природу не обманешь, бодливой корове рогов не дает! Борис появился с разводным ключом в руке, мокрый по локоть. Стоял и смотрел на мать, на бумаги, на меня – и молчал. Я стянула резиновые перчатки, подошла и забрала направления из рук свекрови. Пальцы не дрожали, хотя внутри у меня все кипело от возмущения. – Это мое тело и мои бумаги, – сказала я. – И мой дом. Так что выйдите из моей спальни. Нелли Аркадьевна посмотрела на сына, ждала, что он вмешается. Борис перехватил ключ в другую руку. – Мам, ну… наверное, правда… – промямлил он и снова замолчал. Свекровь выпрямилась, перебросила косу на другое плечо и ушла. Лишь когда она вышла за дверь, я расплакалась, причем прямо перед Борисом. Раньше, если я плакала, то бежала в ванную, включала воду, ждала, пока глаза перестанут быть такими красными. А тут села на кровать с мокрыми щеками и не стала прятаться. Борис сел рядом, протянул мне салфетку. Ничего не сказал. Может, впервые это было и не нужно. А через неделю Жанна – мы вместе работали на фабрике – рассказала странную вещь. Она жила в одном районе с Нелли Аркадьевной, и как-то зашла к своей тетке на чай. Там сидела давняя подруга свекрови, из тех, с которыми дружили еще со школы. И та, между делом, за печеньем и сплетнями, сказала: – А Нелька-то, помнишь, как мучилась? После Бориса-то хотела еще одного ребенка, а не получилось. Сколько лет ходила к врачам, сколько денег отнесла. Не вышло. Жанна рассказывала это просто, без задней мысли. А я после ее слов долго сидела, забыв про остывший обед. Я впервые увидела в Нелли Аркадьевне не врага, а женщину, которая сама прошла через то же самое и проиграла. Только понять – не значит простить. Вот почему я ничего не сказала свекрови, когда я увидела две полоски на тесте. Я и сама не сразу поверила в то, что вижу. Переделала тест, потом еще раз. Стояла в ванной, смотрела на три теста, разложенных на краю раковины, и не знала, что делать: рассмеяться или заплакать. Рассмеялась. Громко, на всю квартиру, тем смехом, от которого свекровь морщилась. Борис прибежал из кухни с недоеденным бутербродом. А когда понял, что случилось, сгреб меня в охапку и закружил, натыкаясь на стены тесной ванной. *** Всю беременность мне удавалось скрываться от свекрови, иногда буквально: я уезжала к маме, к подругам, когда Нелли Аркадьевна грозилась приехать. А та словно сошла с ума, писала мне сообщения, передавала с Борисом подарки для малыша– подарки! Мне-то она ничего не дарила. Но я не хотела ее видеть. Мне было страшно, что свекровь испортит это счастливое время. Тем не менее в палату Нелли Аркадьевна пришла раньше Бориса. Конечно. Она всегда приходила первой: на именины, на субботние обеды, на разбор моих ошибок. Я лежала на кровати, после родов тело было чужим, тяжелым, гудело от усталости. Даже счастлива была, что Борис оплатил мне отдельную палату, не хотелось никого видеть. Медсестра только что принесла дочку, положила рядом. Нелли Аркадьевна подошла к кроватке, наклонилась, и – я видела со своей койки – губы у нее задрожали. Она взяла внучку на руки, прижала к себе, и по щекам потекло. Впервые за все эти годы я увидела, как свекровь плачет. И на секунду – может быть, на полсекунды – мне стало ее жалко. Та женщина, которая мучилась, ходила по врачам, наконец держит на руках то, чего ей не досталось. А потом медсестра подошла поправить пеленку, и Нелли Аркадьевна сказала ей, не оборачиваясь ко мне, вполголоса, но в палате каждое слово слышно: – Видели, какая внучка у меня красивая? Мать-то у нее пустышка, ну да ничего, главное – девочка в нашу породу пошла.