Рассказы от Анны Медь

Егор уехал на мотоцикле в октябре, когда картошку уже выкопали и ботву пожгли Оставил мне дом с протекающей крышей и запах чужих духов на его подушке. Я стояла у калитки в резиновых сапогах, в рабочем платке и смотрела, как мотоцикл подпрыгивает на колдобинах за околицей. К раме был привязан чемодан и сверток с инструментами, которые он за всю жизнь толком ни разу не применил. Мотор затих где-то за поворотом, а я все не уходила, слушала, как кричат вороны над убранным полем. В Тальниках каждая собака знала, что Егор ездит к продавщице Насте в райцентр. Молодая, справная, волосы крашеные. Поди, надушится, улыбнется, и мужик забыл, что ему за полвека перевалило. Забыл, что дома жена, хозяйство, дочка Катька в городе. Я не заплакала. Вот ведь как бывает, думаешь разрыдаться, а внутри пусто, будто из тебя выдернули что-то, но на том месте еще не больно. Больно потом будет. А пока я зашла в дом, сняла сапоги и поставила чайник. *** Первую неделю я не спала толком. Ложилась, закрывала глаза и слышала, как ветер задувает в щель под коньком. Капало прямо на чердак, текло по балке, к утру на потолке расползалось мокрое пятно. Егор обещал перекрыть еще по весне, да все ездил куда-то, все «завтра-послезавтра». Деньги он забрал все до копейки. Не просто свое взял, выгреб из конверта, куда мы откладывали с каждой получки, с моей работы на ферме, с его шабашек. Перед уходом заявил: – Ты крепкая, справишься. А мне на первое время нужно, пока устроюсь. Устроится он... У Насти в квартирке над магазином, где стены тонкие, как фанера, и слышно, как внизу грузчики ящики таскают. На дворе ждала коза Манька некормленная, куры жались под навесом, сарай с перекошенной дверью. Я встала засветло, натянула телогрейку, вышла – на траве лежал иней, земля хрустнула под сапогами. Первый заморозок, а у меня ни денег, ни рук мужских, ни помощи ниоткуда. Доила Маньку, собирала яйца, варила щи из того, что в погребе осталось с лета. Крышу латала сама, полезла на чердак с ведром смолы и старым рубероидом, мазала по швам, пока пальцы не стали черные и деревянные от холода. Залатала. Некрасиво, зато не капает. Внизу в огороде лежал первый снег, тонкий, как марля, и земля под ним еще дышала. Вечерами позванивала Катька из города и всякий раз говорила одно и то же: – Мам, ну я не знаю… Ну как так-то, жили-жили, и на тебе… Может, ты жесткая была, вот он и ушел? Я слушала и молчала. Катька не знала, каково это: латать крышу самостоятельно. Не знала, что отец забрал все накопленные деньги. Я ничего ей не говорила, но после этих разговоров долго сидела на кухне, а в груди было тяжело, тесно, нехорошо. Обида была такая, от которой трудно глотать. Будто тебя ударили, а потом объяснили, что ты сама виновата. Но однажды я не смогла молчать: – Катя, отец твой оставил мне дом с текущей крышей и пустой конверт из-под денег. Я его не гнала. Он сам сел и уехал к другой женщине. Разглагольствовать на эту тему я не буду. Все, точка. Катька положила трубку, даже не попрощавшись. А я положила телефон на стол, села на табуретку и долго сидела, глядя в окно. Руки потрескались, ногти обломанные, мозоли желтые. А внутри было странно: не больно, не радостно. Будто вылезла наконец из-под чего-то тяжелого и вдохнула полной грудью. В тот вечер домой ко мне пришел сосед Тихон, пасечник, живет один давно. Поставил на ступеньку банку меда, поправил кепку. – Крыльцо у тебя ходуном ходит. Давай подсоблю. Я хотела отказать, привыкла уже сама. Но посмотрела на него и кивнула. Пришел он утром с рубанком и досками, работал молча, только иногда посвистывал. К обеду крыльцо стояло ровно. Выпил чаю, поблагодарил и ушел. А я думала, что за всю нашу жизнь Егор ни разу это крыльцо не починил, хотя обещал каждую весну… К лету пришла жара, а с ней – гости незваные. *** К тому времени куры неслись хорошо, Манька давала молоко, урожай на огороде неплохой родился. Первые банки с заготовками выстроились на полках в погребе, и я, глядя на них, всякий раз ловила себя на мысли: а ведь могу. Одна, а могу. Тихон заглядывал по вечерам: то забор подлатает, то калитку подтянет. Я кормила его, поила чаем, он благодарил, уходил. В деревне, конечно, шептались, куда без этого. Но мне было все равно. Солнце пекло, трава пожухла, а огород цвел и пах. И вот днем, когда я тащила ведро от колодца, у калитки остановилась машина. Вышли двое. Первую я узнала – Настя. На каблуках, в платье с цветочками, губы накрашены ярко. За ней подружка рыжая, с телефоном наготове, будто на съемку приехали. – Здравствуйте, – проговорила Настя так, будто к себе домой зашла. – Егор просил забрать посуду праздничную. Он говорил, что вы отдадите.

Гром просыпался раньше Раисы, ровно в шесть, без будильника Вставал с подстилки, потягивался, цокая когтями по линолеуму, шел на кухню, пил воду из миски, потом возвращался к кровати и клал морду на край матраса. Не скулил, не лаял, просто смотрел. Раиса открывала один глаз, видела перед собой лохматую черную морду с седой бородой и рыжими бровями и говорила: – Ладно. Встаю. Ему было двенадцать – по собачьим меркам старик. Брала она его щенком на ферме, когда еще работала зоотехником. Сторожиха Клава притащила коробку: – Бери, Рая, собака у соседей ощенилась, топить жалко. Раиса заглянула в коробку, щенок, черный, с рыжими пятнами над глазами, посмотрел на нее и не отвел взгляда. Она протянула руку, он лизнул ей палец. Все. Решено. Кстати, имя ему дала не она. Имя дал Володя, муж, тогда еще живой, тогда еще большой, шумный. Володя поднял щенка на уровень глаз и усмехнулся: – Ну, брат, будешь Гром. Щенок чихнул Володе в лицо. Володя расхохотался. Володя ушел через три года после этого, зимой. Раиса осталась одна. Дети жили далеко: Сережа в Москве, Ленка в Твери. Звонили, присылали деньги на карту, два раза в год приезжали. Старица – город маленький, тихий, делать тут особо нечего, разве что ходить к монастырю на закате да слушать, как река плещется о камни. Раиса жила на Аптекарском переулке, в кирпичной двухэтажке, на первом этаже. Квартира была однокомнатная, тесная, с низким потолком и окном на тополь, который заслонял весь свет с апреля по октябрь. Зато зимой, когда тополь стоял без листвы, в комнату лился белый волжский свет. Раиса любила сидеть у окна в этом свете, перебирать старые фотографии и пить горячий кисель. Гром все это время был рядом. Он постарел. Морда совсем побелела, но слух у него остался острый, а характер не размяк. Он по-прежнему рычал на соседского кота, по-прежнему подходил к двери, когда звонили. По-прежнему ложился поперек коридора так, что Раиса перешагивала через него по нескольку раз за вечер. *** Жили они вдвоем уже девять лет, и у них был распорядок. Утром Раиса вставала, кормила Грома, варила себе кашу – овсянку или пшенку, через день. Потом они шли гулять вниз по Аптекарскому до Советской, потом к Волге, по набережной до лодочной станции и обратно. Летом это занимало час, зимой – сорок минут, потому что Раиса мерзла, а Гром все норовил лечь в сугроб. Днем Раиса ходила в магазин на Советской, покупала молоко, хлеб, яйца, иногда курицу. Разговаривала с Зоей Павловной из соседнего подъезда. Та тоже жила одна и тоже с собакой, только у нее была такса по имени Кнопка, вредная и кусачая. Они стояли у магазина и обсуждали погоду, цены, внуков и давление. Давление у обеих скакало. Вечером Раиса смотрела телевизор, ток-шоу и сериалы, но чаще засыпала перед экраном. Тогда Гром тихонько вставал, подходил к ней и толкал ее носом в колено. Раиса просыпалась, ворчала: – Ну что, стражник, пора? – выключала телевизор и шла спать. Стражник – она так его звала. Потому что он действительно сторожил. Ночью Гром спал чутко, на каждый шорок поднимал голову. Если Раиса вставала в туалет, провожал ее до двери и ждал. Если она кашляла, подходил и тыкался носом ей в руку. Если за стенкой у Петровых гремело, Гром поднимался и стоял, навострив уши, пока не стихнет. *** Случилось это в четверг, в конце ноября. День был обычный, серый, как все ноябрьские дни в Старице. Раиса вернулась с прогулки, разогрела суп, поела, вымыла посуду. Потом села в кресло, включила телевизор и стала смотреть передачу про ремонт, бессмысленную, но успокаивающую. Гром лежал у ее ног, положив морду на лапы. Раисе стало плохо около восьми. Она почувствовала, как левая рука онемела, от плеча до кончиков пальцев, разом. Потом тяжесть навалилась на грудь такая, что перехватило дыхание. Она попыталась встать, но ноги не послушались, и она сползла с кресла на пол, зацепив пультом столик, на котором стояла кружка с недопитым чаем. Кружка упала и разбилась. Раиса лежала на полу, прижавшись щекой к холодному линолеуму, и пыталась дышать. Воздуха не хватало, каждый глоток отдавал болью за грудиной. Телефон лежал на тумбочке в двух метрах. С тем же успехом он мог лежать на Луне. Гром поднял голову. Он посмотрел на нее сначала обычным взглядом, сонным, вопросительным. Потом встал. Подошел. Ткнулся носом ей в лицо. Она не отреагировала, не могла, рот не открывался, только хрипела тихо, еле слышно. Гром заскулил. Тонко, жалобно, не так, как скулят от голода или от скуки. Иначе. Он скулил, пятился и снова подходил, нюхал ей руки, шею, лицо. Лизнул щеку. Она не двигалась. Тогда он залаял.

– Оленька, ты край-то не обрезай, люблю поджаристую корочку... – Валентина Ивановна поправила указательным пальцем съехавшие на переносицу очки в тяжелой роговой оправе. Она пододвинула ко мне десертную тарелочку с выцветшей перламутровой глазурью и потертой золотой каемкой. Под ногтями у нее, несмотря на тщательное мытье, въелась темная полоска земли, с утра она возилась с рассадой перцев на балконе. Пахло от нее привычно: сердечными каплями, хозяйственным мылом и чем-то неуловимо-пыльным, стариковским. – Ты сегодня превзошла сама себя, Оленька. Прямо тает во рту. Нож со скрежетом прошелся по стеклянной форме для запекания. Я подцепила лопаткой кусок пирога и шлепнула его на фарфор. Подушечки моих пальцев почему-то заледенели, а лезвие лопатки мелко-мелко дрожало, выстукивая дробь о край стекла. Каждое воскресенье, ровно в час дня, мы садились за этот массивный раскладной стол, накрытый плотной клеенкой в блеклых подсолнухах. Слева, над холодильником, монотонно тикали настенные часы. Валентина Ивановна методично жевала, промокая губы бумажной салфеткой, а я смотрела на крошки, рассыпанные по клеенке. Свекровь была тихой, доброй, не то что у других. И все равно бесила неимоверно! Своей приставучестью, приторностью. Все-то она пыталась быть поближе, похвалить, расспросить, как дела. Ну ей-то какая разница! Воротник моей шерстяной водолазки вдруг начал колоться и врезаться в шею, словно сел после стирки на два размера. За окном прогромыхал трамвай, заставив дребезжать оконные стекла в старых деревянных рамах, и я поймала себя на том, что задерживаю дыхание, лишь бы не вдыхать этот запах старой квартиры. Вечером, когда в детской наконец перестали скрипеть пружины двухъярусной кровати, а за Игорем, уехавшим в ночную смену, щелкнул тяжелый замок входной двери, я вышла на балкон. Накинула на плечи старый пуховик мужа, от которого пахло бензином и дешевыми сигаретами, и набрала номер Верки. Экран смартфона, заляпанный моими же пальцами в креме для рук, тускло светился в темноте. С Веркой мы сидели за одной партой с восьмого класса, вместе сбегали на вечеринки, вместе провожали ее первого мужа. – Верка, я сейчас завою, – выдохнула я в трубку. Изо рта вырвалось облачко пара, ноябрь в этом году выдался морозным. Снизу, от мусорных баков, донесся лязг железа и хриплый лай бродячей собаки. – Она снова весь день стояла у меня над душой. Эта ее манера... ходит, шаркает своими растоптанными тапками, и заглядывает в каждую кастрюлю. Представляешь, сегодня выдает: «Оленька, а почему у тебя на тюле в зале серые разводы? Надо бы в «Белизне» замочить». Я стою, у меня в руках мокрая тряпка, вода с нее капает на линолеум, а она улыбается! Ангел во плоти! Я перевела дух и продолжила: - А потом Темке сунула конфету, хотя я сто раз говорила, что у него от шоколада диатез. Мы живем в этой проклятой сталинке, как приживалки на птичьих правах. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. А вчера... вчера она сует мне пять тысяч: «Это Кирюше на зимнюю куртку, а то у вас, наверное, до зарплаты не осталось». Сует так, чтобы Игорь видел! Я как подросток-неудачник. На том конце провода было слышно только шуршание. Обычно в таких случаях Верка тут же начинала громко возмущаться, звенеть чайной ложечкой о чашку и говорить: «Да ты что! Ну и змея!». Но сейчас в динамике фоном бормотал телевизор и слышалось тяжелое, прерывистое дыхание подруги. – Алло, Вер? Ты меня слышишь? Связь пропадает? – я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкие домашние носки. – Слышу, – Верка выговорила это глухо, без привычной хрипотцы, без сочувствия. – Я тут, Оля. Знаешь, что? Я устала, меня тошнит от этого. Я замерла. Левая рука, державшая край пуховика, непроизвольно сжалась, сминая жесткую болоньевую ткань. – Что? В смысле тошнит? Чем ты там отравилась? – я действительно не поняла, пытаясь разглядеть в темноте двора хоть какое-то движение. – Тобой, Оля. Твоим нытьем. У меня в ушах от него звенит, – отчеканила Верка, и на фоне у нее телевизор вдруг замолчал. – Все, поздно. Мне завтра в смену к восьми. Пока. В трубке пискнуло, и вызов завершился. Я осталась стоять на промерзшем балконе, глядя на темный экран телефона. Щеки вспыхнули так, что я зажмурилась. - У нее, наверное, с Колькой опять скандал, – пробормотала я вслух, растирая озябшие пальцы. – Сорвалась на мне. Ну и черт с ней. Я плюнула вниз, в темноту двора, резко развернулась и с силой захлопнула за собой балконную дверь. *** Мы не разговаривали ровно десять дней. Увиделись только на юбилее нашей общей знакомой, Наташки, в ресторане «Золотая подкова». Я приехала минут на сорок раньше, долго парковалась у самого входа, стараясь не задеть бордюр. Выключила зажигание, поправила в зеркале заднего вида челку. На мне было платье из плотной бордовой вискозы, которое я забрала из химчистки только вчера. На шее тяжелым, холодным грузом лежала золотая цепь – Игорев подарок на пятидесятилетие. В фойе пахло жареным мясом, чесноком и каким-то сладким освежителем воздуха. Я сдала пальто в гардероб и столкнулась с Веркой лицом к лицу прямо у зеркала. Она поправляла дешевую пластиковую заколку в волосах, посмотрела на меня через отражение. Глаза суженные, губы сжаты в тонкую бледную полоску, ни «привет», ни кивка. Я подошла ближе, чувствуя, как под мышками расплываются темные пятна пота. – Вер, ты чего трубку тогда швырнула? Я тебе звонила во вторник, ты скинула. Я, вообще-то, не нанималась твои психи терпеть. Верка повернулась. Оглядела меня с ног до головы, задержала взгляд на золотой цепи, потом на сумке с узнаваемым металлическим логотипом. Усмехнулась, обнажив чуть пожелтевший от сигарет клык. – Психи она не нанималась терпеть… Пошли покурим, Оля. На улицу выйдем. Мы вышли на задний двор ресторана, к запасной пожарной лестнице. Под ногами хрустел смерзшийся гравий. Верка достала из кармана куртки мятую пачку «Винстона», долго щелкала зажигалкой: ветер задувал пламя. Закурила, выпустила густую струю дыма мне прямо в лицо. – Я больше не буду тебя поддерживать, Оль, – начала она, глядя куда-то поверх моего плеча на мигающую неоновую вывеску шиномонтажа через дорогу. – Семь лет. Семь лет ты мне в трубку плачешься, как Валентина Ивановна тебя тиранит, как она не так чашку поставила, не так вздохнула, не так на тебя посмотрела. А теперь давай-ка посчитаем. – Вер, ты пьяная уже, что ли? – я попыталась сделать шаг назад, чувствуя, как бордовое платье неприятно липнет к вспотевшей спине. – Замолчи и слушай! – Верка рявкнула так громко, что из-под мусорного бака метнулась тень кошки. – Посмотри на себя. Цепь на тебе – граммов тридцать, не меньше. Сумка за двадцать косарей. На чем ты сейчас приехала? На белом кроссовере. Ваш Игорь получает полтинник. Ты в своей библиотеке – тридцать. Вы живете в стометровой сталинке. Сколько вы за нее платите? За коммуналку? За свет?

– Умеешь ты, Любка, секреты хранить, – сказала я дочке – Прямо как решето эмалированное, все просачивается. Люба скребла зубцами вилки по старой фаянсовой тарелке, собирая лиловые разводы от черничного пирога. На ее запястье тихо звякнул дешевый браслет с пластиковыми бусинами – подарок мужа на Восьмое марта. – Мам, ну а че такого? – она отхлебнула остывший чай, прикусив край чашки. – Костя не чужой. Семья. Я просто к слову сказала. Помнишь, ты ремонт затеяла? Он спросил, на какие шиши, а я сказала, что у тебя выслуга в ведомстве и надбавки северные. Я провела салфеткой по клеенке, стирая сахарные крошки в подставленную ладонь. Стряхнула мусор в ведро под раковиной и пустила воду. Струя с глухим шумом ударила в дно нержавейки. Я смотрела, как вода уходит, и думала, как же я попала в такую ситуацию. Костя, мой зять, работал менеджером по сбыту каких-то полипропиленовых труб. Зарплата зависела от процентов, а проценты, судя по Любиным заштопанным колготкам и вечным просьбам дать немного картошки с дачи, случались редко. Это не давало ему покоя, все разговоры сводились к деньгам. И вот теперь он нацелился на мои финансы... Через неделю в прихожей клацнул замок. Люба зашла первая, стаскивая плащ, а за ней, тяжело переступая по линолеуму, ввалился Костя. Он стянул с ног кроссовки, сдвинул их мысками к плинтусу и вытащил из шуршащего пакета пластиковую коробку. Внутри лежали слипшиеся куски зефира в шоколадной глазури. – Вера Николаевна, мы к вам на огонек, – он прошел на кухню, выдвинул из-под стола табуретку с мягкой сидушкой, которую я сама обшивала плотным гобеленом, и сел, положив крупные кисти рук на стол. Я молча достала из шкафчика пачку черного чая «Ахмад», насыпала три ложки в пузатый фаянсовый заварник и залила кипятком. Чайник щелкнул кнопкой, выпустив в потолок густое облачко пара. – Погода портится, слякоть, – Костя покрутил в руках солонку в виде гриба. – А дома у вас хорошо. Стабильностью веет. Вот мы с Любашей крутимся, вертимся, а толку? Я поставила перед ним кружку. На дно медленно оседали чаинки. – Так-то оно так, – Костя подвинул к себе сахарницу. – Но я тут прикинул. Помощь по-родственному – это основа. Любаша мне рассказала про вашу пенсию, государство вас высоко оценило. Я опустилась на стул напротив, взяла чайную ложку и медленно размешала сахар. Металл звякнул о стенки кружки. – И к чему этот разговор, Костя? Зять подался вперед. Его локти придавили клетчатую клеенку. – В общем, вот что я предлагаю. Мы создаем общий счет, Любаша откладывает с зарплаты деньги. Ну и вы, как самый обеспеченный член семьи, вносите фиксированную сумму. Скажем, две трети от пенсии. Вам шмотки покупать не надо, на работу не ездить. А деньги мы в оборот пустим, у меня есть проекты на примете. Люба сидела рядом, опустив глаза, и ногтем большого пальца ковыряла заусенец. – То есть все скидываются, – я вытащила из коробки кусок зефира, сухая шоколадная глазурь треснула под пальцами. Я положила его на блюдце. – А ты сколько вносить планируешь? Костя откинулся на спинку табуретки. Деревянные ножки скрипнули по полу. – На мне основные расходы! Бензин, ТО машины, представительские траты. Мой вклад – управление фондом. Я организатор. А вы с Любой – инвесторы. – Я подумаю, – сказала я, смахнув со стола невидимую пылинку. Костя шумно выдохнул через нос и поднялся, одергивая свитер. Взял со стола ключи от машины, сунул их в карман джинсов. *** Весь следующий месяц он не появлялся. Только один раз Люба заехала за банкой маринованных огурцов. Я спросила, не болтала ли она Косте, сколько мне точно приходит на карту. Люба отвела глаза и сказала, что он сам посмотрел выписку в ее телефоне, когда она показывала ему фотографию моего нового забора, а рядом была открыта переписка, где я скидывала ей скриншот из банковского приложения. Я промолчала, но дочь поняла, что я недовольна. Праздновать свое пятидесятипятилетие я решила на даче. С самого утра на кухне пахло вареной картошкой, укропом и копченой колбасой. Мой старший брат Валерий привез складные деревянные стулья и расставлял их на веранде, командуя женой, куда двигать стол. Приехала Томочка, моя институтская подруга, с которой мы дружим с восемнадцати лет, соседка по лестничной клетке Галина Ивановна с мужем Петром Сергеичем. На столе выстроились хрустальные салатницы, доставшиеся мне еще от матери: селедка под шубой, тарелка с нарезкой, холодец и маленькая баночка с ядреной домашней горчицей. Костя с Любой приехали к трем часам. Зять долго парковал свою машину у забора, хлопал дверцами, доставая пакеты с соком. За столом он поначалу помалкивал, активно накладывая себе на тарелку куски запеченной утки и вытирая пальцы бумажной салфеткой. Когда Томочка убрала пустые салатницы и принесла электрический самовар, Костя сдвинул тарелку с обглоданными косточками. Он взял вилку и дважды ударил ею по стенке стеклянного фужера. Звон разнесся над верандой. – Уважаемые родственники, – громко сказал он. Валерий перестал жевать. Томочка положила нож на стол. – Я хочу поднять бокал за нашу именинницу! – Костя обвел глазами веранду. – Вот мы думаем, пенсионеры сводят концы с концами. А Любаша тут поделилась… У Веры Николаевны пенсия – без малого сорок восемь тысяч рублей! Я сжала край скатерти. Люба мне говорила про «выслугу» и «надбавки» – общие слова. Но точную сумму я называла только в переписке с дочерью. Значит, Костя покопался в наших сообщениях глубже, чем Люба признавалась. Люба перенесла вес на другую ногу и быстро поправила волосы. – Человек на грядках отдыхает, а ему на карту падает сумма, как у молодого специалиста! – Костя заговорил еще громче. – Зачем деньги мертвым грузом держать? Я предложил создать семейный фонд, скидываться на общее благо. Вера Николаевна, скажите при всех: ведь надо же делиться? Он поднял фужер. Над столом повисла тишина. Галина Ивановна потянулась за бумажной салфеткой и начала долго, тщательно вытирать губы. Петр Сергеич крякнул, отодвинул от себя тарелку и уставился в сад. Скрипнула половица, это Валерий откинулся на спинку стула. На улице над кустами смородины тяжело загудел шмель, ударился о москитную сетку и полетел обратно. Я взяла свою салфетку, сложила ее пополам, потом еще раз пополам. Положила ровным квадратом возле блюдца с тортом. Оперлась ладонями о край стола и встала. – Делиться, говоришь, Костя? Я отошла к старому серванту в углу веранды и выдвинула ящик. Достала общую тетрадь в плотной дерматиновой обложке, вернулась к столу и развернула ее. Страницы сухо зашуршали. – Давай посчитаем твои инвестиции. Костя сглотнул, кадык дернулся на его шее. Он потянулся к стеклянному графину с компотом, налил себе полстакана, плеснув вишневой жидкостью на белую скатерть. – За первый год вашего брака, – я провела пальцем по строчкам, написанным синей ручкой, – ты взял у меня до зарплаты семьдесят пять тысяч. То колесо лопнуло, то на зимнюю обувь не хватило. За второй год, когда ты открывал точку с чехлами для телефонов, – сто сорок тысяч. В этом году мы остановились на девяноста двух тысячах. Итого – триста семь тысяч рублей я тебе отдала из той самой пенсии, из своих накоплений. Без процентов. Без расписок. Костя тяжело оперся ладонями о край стола, вдавив пальцы в дерево. Он провел языком по пересохшим губам. – Я… я собирался вернуть, когда проект выстрелит… Волосы на его лбу слиплись. – Проекты твои стреляют мимо, – я закрыла тетрадь. Хлопок обложки прозвучал резко. – Я давала тебе эти деньги ради Любы. Потому что она приходила сюда с красными глазами и говорила, что вы не дотягиваете до зарплаты. Но прийти ко мне в дом, при моих гостях считать мои деньги и требовать две трети пенсии в фонд, куда ты не внесешь ни копейки… Это, Костя, называется наглость. Валерий покрутил в пальцах пустую рюмку и поставил ее на скатерть. Потом медленно поднялся, упираясь кулаками в стол. – Ну ты и прохиндей, парень, – глухо сказал он. – Давай-ка, двигай отсюда. А то я человек невежливый.

Я смотрела, как маленькие капли подсолнечного масла лениво сползаются... к центру старой алюминиевой кастрюли, и понимала кое-что. Если прямо сейчас не выключу газовую конфорку и не перестану тупо разглядывать этот налет, меня просто вывернет наизнанку прямо на выцветший линолеум. В прихожей глухо провернулся ключ. Замок у нас давно заедал. Алеша каждый выходной обещал смазать его автомобильной смазкой, да все руки не доходили. Он вошел в квартиру, тяжело топая зимними ботинками. От ребристых подошв по полу сразу поползли серые грязные ручьи с крупинками уличной соли. Не разуваясь, он торопливо вытащил из кармана вибрирующий мобильник. По тому, как нервно дернулась его левая щека, усеянная мелкими шрамами от подростковых прыщей, я все поняла. Звонят из Ельца. Опять начинается этот вязкий, нескончаемый бытовой сериал, от которого у нас обоих уже два года сводило зубы. Мы жили в ипотечной двухкомнатной «хрущевке» на окраине областного центра. За нее нам оставалось платить банку еще семнадцать долгих лет. Алеше было тридцать пять, мне – тридцать три. Обычная, ничем не примечательная жизнь. Утренний холодный автобус до промзоны, где муж работал мастером на мебельном комбинате. Вечерние длинные чеки из магазина, вечные подсчеты с калькулятором, хватит ли до зарплаты, если купить мне новые зимние сапоги. И над всем этим плотным, невидимым облаком висел удушливый запах дешевого табака и перегара. Запах тянулся за триста километров из маленького шлакоблочного домика, где жила мать мужа Галина Николаевна. Ее «гражданский» супруг, Алешин отчим Виктор Петрович, жил с ними много лет. Алеша его не любил. В пику словам матери, которая часто говаривала, что Виктор Петрович вовремя подставил ей плечо после развода и благодаря ему она «подняла» сына, рассказывал совсем другое. Отчим пил крепко. Пил глухо, неделями, пропивая все – от старых алюминиевых тазов до ржавых тисков из гаража. Когда его уволили, он бессовестно пропивал зарплату «гражданской» жены и Алешины алименты. Когда горячительное кончалось, а трубы продолжали гореть, он брался за кулаки. Галина Николаевна терпела. Она шмыгала носом в телефонную трубку, плакала, жаловалась. Но стоило Алеше заикнуться о переезде к нам, она тут же заводила одну и ту же заезженную пластинку: – Витенька без меня пропадет, забудет выключить газ на плите, спалит дом, грех на душу не возьму. Я долго держала рот на замке, даже когда муж аккурат раз в неделю отдавал матери то три тысячи, то пять, якобы на какие-то бытовые их нужды. Но внутри у меня, где-то на самом дне желудка, уже свернулся холодный, жесткий комок. Я видела, как Алеша тает, как у него седеют виски в его тридцать пять. Я понимала: эта чужая удушливая святость рано или поздно сожрет наш собственный дом. Первый звоночек звякнул в середине октября, когда пошли затяжные нудные дожди. Алеша ушел разговаривать с матерью на балкон. Сквозь неплотно прикрытую пластиковую дверь ощутимо тянуло уличной сыростью. До меня доносились его умоляющие уговоры: – Мам, ну комната же свободна. Мы диван новый купили, «еврокнижку», жесткий, как ты любишь. Приезжай. Сколько можно-то там сидеть? Галина Николаевна на том конце провода что-то неразборчиво бормотала. Вечером я полезла в кладовку за демисезонной обувью и наткнулась на большую трехлитровую банку с яблочным вареньем. Свекровь передала ее нам в незапамятные времена. На жестяной крышке, покрытой слоем липкой пыли, стояла косая надпись выцветшим синим маркером: «Алешеньке». Обрадовавшись, что будет с чем чай попить, я понесла банку на кухню, открыла… Сверху на темно-коричневой массе плавал толстый, с палец толщиной, слой зеленоватой пушистой плесени. Свекровь варила это варенье в спешке, экономила сахар. Торопливо крутила ржавой закаточной машинкой, пока отчим спал на веранде после очередной выпитой чекушки. И вот эта плесень, этот тухлый, приторный запах домашнего брожения вдруг ударили мне в нос. Дыхание перехватило, как будто я залпом выпила ледяной воды. За ужином Алеша даже не прикоснулся к котлетам. Он бездумно гонял вилкой остывшее картофельное пюре и, не поднимая глаз, проговорил: – Надо бы маме перевести тысячи четыре на карту. У них там колонка газовая совсем на ладан дышит. Мастер приходил, сказал – теплообменник прогорел. Не помыться теперь, воду в кастрюльках греет. Я аккуратно положила нож на край стола. – Не дадим, Алеша. Муж вскинул голову. Его глаза, обычно добрые и немного сонные, сузились. – В смысле – не дадим? Ей в тазу мыться? – Неделю назад ты переводил ей три тысячи на «лекарства от давления», – я перевела взгляд на окно. – А через день соседка ее, тетя Люба, выставила видео в соцсети, как Виктор Петрович у своего любимого магазина горланит песни. Муж хотел прервать меня, но я быстро закончила: – Колонку они не починят, Алеш. Мама твоя позовет соседа, тот подкрутит трубку алюминиевой проволокой, а наши деньги уйдут на «беленькую», чтобы Витенька не сердился. Мы просто спонсируем его запои. Алеша резко встал. – Ты в своей Самаре горя не видела, Юлька... – он говорил почти зло. – Тебе каких-то трех тысяч жалко? Да ну тебя! Он ушел в гостиную и лег спать на диване. Я осталась сидеть на кухне, завернула остывшие котлеты в пищевую фольгу, поставила в холодильник и тоже стала готовиться к отбою. Как-то на мой мобильный пришел вызов с незнакомого номера. Галина Николаевна звонила с телефона соседки, отчим аппарат у нее попросту отобрал. Свекровь торопливо шептала, что Витя разбил кухонное окно железной кочергой, на улице минус два, а она сидит в ванной комнате на кафельном полу, заткнув щель под дверью мокрой тряпкой, чтобы не дуло. Она ждала от меня привычных пустых поглаживаний: «Ой, держитесь, ну вызовите участкового, все наладится». Ну, я и успокоила ее как могла. На следующий день ко мне на автобазу – я работала старшим диспетчером – пришла устраиваться новая сотрудница. Обычная пенсионерка в потертой серой курточке-дутике. Звали ее Клавдия Степановна. Мы быстро сдружились и уже вскоре вместе обедали. Как-то мы разговорились о своем, о семейном, и она рассказала мне: – Мой бывший… – она сухо усмехнулась, обнажив десны с металлическими коронками. – Отбил мне все почки. А вот, глянь. Она закатала рукав и показала мне длинный рваный шрам на предплечье. Я невольно ахнула: шрам выглядел очень жутко. – Я всем говорю, что это собака меня порвала. Но это Генка белочку словил, и… – она махнула рукой и отвернулась. – Все думала, без меня пропадет, жалела. В пятьдесят восемь лет осталась на улице. Квартиру он под «этим делом» сестре своей отписал, а меня за порог выставил. Глупая была, мягко говоря. Мать Терезу из себя корчила… Я сочувственно смотрела на нее. – А теперь чего… – вздохнула она. – Зубов нет, здоровья нет, спина не гнется, теперь вот в ночь нанялась диспетчером сидеть, чтобы в кулак не свистеть. Этот будничный, страшный разговор стоял у меня в ушах весь вечер. В Клавдии Степановне я вдруг увидела будущее свекрови… Вечером, когда свекровь снова дозвонилась до меня со своего уже «найденного» телефона и уныло повествовала, как Витюшу откачивала скорая, я чистила картошку. В какой-то момент нож соскользнул, и я поранила палец. – Галина Николаевна, – перебила я ее монолог, чувствуя, как во рту разливается солоноватый металлический привкус. – Хватит. Нам надоело слушать про ваши синяки. – Юля… – Нет, послушайте! Вам нравится эта роль мученицы, которую все жалеют. Было бы действительно плохо – сели бы на утреннюю электричку и уехали. Вы сидите там, потому что без этих драм ваша жизнь пуста. Перестаньте мотать сыну нервы. У него сердце колет каждый вечер, он сердечное пачками пьет! В трубке стало тихо. А потом раздался короткий всхлип, и пошли короткие гудки. Алеша три дня со мной не разговаривал. Он приходил с комбината, молча разогревал вчерашний суп, съедал его прямо у плиты и уходил в гостиную. В квартире стойко пахло немытой посудой, от тяжелой обиды у меня опустились руки, и я назло ничего не мыла. За три дня до Нового года на улице грянул двадцатиградусный мороз, под окнами звонко хрустел снег. Виктор Петрович ушел в глухой запой, и Галина Николаевна, воспользовавшись моментом, перекочевала к нам с одной потертой брезентовой сумкой. Мы сидели за столом в гостиной. Я запекла бройлерную курицу с чесноком, нарезала салаты. Атмосфера была тяжелой. Галина Николаевна сидела на самом краешке стула. Бледная, с темными кругами под глазами… На кухонном столе непрерывно вибрировал ее старый кнопочный телефон. Алешин отчим звонил без остановки. Телефон ползал по клеенке, издавая мерзкий, дребезжащий звук стандартной мелодии. Свекровь то и дело вскакивала, хватала трубку и убегала в темный коридор, откуда доносились ее торопливые слова: – Витенька, ну я у Леши... Хлеб в буфете на полке... Не кричи, ради бога, соседи услышат... После четвертого такого марафона Алеша не выдержал. Он с размаху опустил стакан на стол. Его содержимое выплеснулось на праздничную скатерть. – Мама! – рявкнул он, и на его шее надулась толстая синяя вена. – Выключи ты это! Заблокируй номер! Ты посмотри, комната теплая, телевизор цветной, живи как человек. Оставайся насовсем! Завтра Колька заберет твои вещи. Хватит в этой навозной куче ковыряться! Галина Николаевна как-то странно обмякла, а затем резко выпрямилась. Глаза ее, обычно слезящиеся и блеклые, вдруг заблестели нехорошим, злым огоньком. – Витю не трогай! – крикнула она. – Забыл, как ты рос? Когда родной папаша тебе алименты по три рубля слал? Витя тебя на ноги поставил! Кормил-поил, пока на тракторном по две смены горбатился! А ты… Эх, ты! Она сердито посмотрела на него, потом на меня: – Вот… Обжился в городе, жену себе с гонором нашел и мать поучаешь?! Да тебе попросту стыдно перед Юлей за простого работягу! Ты не меня спасаешь, ты перед ней хвост пушишь, чтобы городская жена не брезговала! Он муж мне, без меня под забором загнется, грех это! Алеша побледнел. Пальцы его судорожно затряслись. Этот взрослый, сильный мужчина выглядел сейчас, как побитый дворовый пес. Мать била прицельно по живому, выкапывая старые, перекрученные обиды, только чтобы оправдать свое священное право ничего не менять. Сердце мое вдруг глухо заколотилось. Этот дребезжащий на фоне телефон, униженный вид мужа, эта спесь свекрови сошлись в одну пульсирующую точку. Я поняла: если я сейчас промолчу, она сожрет Алешу прямо здесь. Я медленно поднялась. – Помолчите, пожалуйста, Галина Николаевна, – проговорила я и посмотрела на мужа. – А ты, Алеша, подними глаза и вспомни, что ты мне рассказывал. Как отчима твоего выгнали с работы из-за его… особенности. Как алименты твои он отбирал у матери и пропивал. Как…

Ровно сто сорок четыре купюры Большинство – тысячные, затертые, с заломами посередине, пахнущие чужими кошельками, пылью и почему-то застарелой сыростью. Четырнадцать пятитысячных, гладких, новых, я их специально просила в кассе не разменивать. Я складывала их в плотный канцелярский файл на кнопке ровно пять лет. Отрывала от своей зарплаты старшего кассира стройматериалов по пять-семь тысяч, приносила домой и прятала этот файл под стопку пододеяльников на нижней полке шкафа-купе. Туда, где в углу лежали таблетки от моли с запахом лаванды. Двести тысяч рублей, и запах этой химозной лаванды въелся в бумагу крепко. Тогда я еще не знала, что этот конверт заставит меня замолчать на долгие полгода, а голос собственной дочери начнет вызывать у меня приступы давящей тошноты и спазмы в желудке. Танька сообщила о том, что выходит замуж за своего Игоря, в конце октября. На улице лил косой дождь. Игорь долго вытирал ноги о коврик, неловко стягивал куртку. От него пахло дешевым табаком, сырой шерстью и автомобильной «незамерзайкой». Он работал на шиномонтаже за переездом. Хороший парень, простой, мне он нравился. Танька, с ее свежевысветленными волосами, которые на концах уже начали сечься и пушиться, не выпускала из рук телефон в силиконовом чехле. Мы сидели на кухне. Я достала сервиз, которым не пользовалась уже лет десять, нарезала колбасу, сыр, поставила шпроты. Танька ела плохо, Игорь громко прихлебывал чай из большой чашки с выцветшими розочками на боку.

Комары этим летом обнаглели окончательно Стоило солнцу чуть зацепиться за верхушки пыльных, порыжевших от жары сосен, как они поднимались над участками плотным зудящим облаком. Я сидела на перевернутом пластиковом ведре из-под краски и полола грядку с морковью, то и дело отмахиваясь от очередного назойливого насекомого. Справа, за забором из сетки-рабицы, который давно пошел волнами и оброс диким виноградом, хлопнула калитка. Я разогнула затекшую спину и прищурилась: по дороге шел наш новый сосед. *** Его звали Виктор. Он появился на участке прежней хозяйки, бабы Шуры, три недели назад. Обычный вроде бы мужик, из тех, что толпами в электричке ездят. Седой ежик волос, выгоревшая на солнце синяя фланелевая рубашка с закатанными по локоть рукавами, старые, потертые на коленях джинсы. На ногах резиновые галоши на босу ногу. Он шел медленно, чуть подволакивая левую ногу, и смотрел прямо перед собой. – Опять пошел высматривать, – раздался громкий шепот с другой стороны моего участка. Я обернулась. Тома, моя ближайшая соседка, стояла по колено в своих необъятных кустах пионов, опираясь подбородком на черенок тяпки. На ней была неизменная соломенная шляпа с оторванными полями. Тома сплюнула шелуху от семечки прямо на грядку и ткнула узловатым пальцем в сторону дороги. – Ты посмотри, Оль. Встал. Ждет чего-то. Я отряхнула руки от налипшей земли и подошла к забору. Виктор действительно остановился у своей калитки. Он облокотился на покосившийся деревянный столб, достал из кармана мятую пачку сигарет, но прикуривать не стал – просто крутил сигарету между пальцами. В конце улицы показался мой Темка. Он отчаянно крутил педали своего трехколесного велосипеда, поднимая вокруг себя клубы пыли. Темке было пять, у него вечно были сбиты колени, а на правой щеке с недавнего времени красовалось пятно от зеленки – вчера неудачно спрыгнул с крыльца. За ним бежали близнецы Аленка и Борька из тридцатого дома. Как только детский крик долетел до Виктора, он дернулся. Сигарета полетела в траву. Он быстро сунул руку в карман фланелевой рубашки и шагнул навстречу детям. – Держи, малец, – донеслось до меня. Виктор протянул Темке что-то блестящее. Мой сын резко затормозил и тут же протянул руку соседу. – Опять! – выдохнула Тома. – Опять он их прикармливает. Оля, ты бы следила. Вчера Борьке сунул целый батончик шоколадный, заграничный какой-то. А сегодня что? Я молча кивнула соседке и поспешила за калитку. – Тема! – крикнула я, подходя ближе. – Тема, пора домой, ужинать. Сын обернулся. В его перепачканных песком руках таяло эскимо на палочке. – Мам, смотри, дядя Витя дал! – радостно сообщил он. Я посмотрела на Виктора, тот стоял в двух шагах от нас и не отрывал взгляда от моего сына. Смотрел так внимательно, будто бы пытался запомнить каждую веснушку на его носу и каждую царапину. – Здравствуйте, – сухо сказала я, доставая из кармана сарафана влажную салфетку. – Не нужно ему сладкое перед едой. У него диатез от шоколада. Пока я вытирала пальцы сына, Виктор молча отступил на шаг и засунул руки глубоко в карманы джинсов. – Извините, – хрипло сказал он. – Я ж не знал про диатез. Просто жарко сегодня, думал, детям мороженое в радость будет. Он развернулся и пошел к своему дому, так ни разу и не взглянув на меня. «Живет один, как сыч» – что про соседа писали в дачном чате Вечером я дорезала капусту для пирога, смахивая ножом обрезки в мусорное ведро, когда телефон вдруг ожил. Торопиться не стала: никаких важных звонков не ожидалось, поэтому я спокойно дошинковала кочан, вымыла руки и только потом взяла смартфон. Группа «Садовод-любитель». Тридцать два непрочитанных сообщения за десять минут. «Светлана (уч. 15): Девочки, этот новенький с 42 участка опять крутился возле моих. Дал им по леденцу на палочке. Я конфеты забрала и в печку кинула». «Людмила (уч. 30): Правильно сделала! Я Борьке сказала, чтобы ближе чем на десять метров к его забору не подходил. Кто его знает, что у него на уме. Живет один, как сыч. Ни жены, ни бабы. И все на чужих детей смотрит». «Тома (уч. 40): Надо участкового звать. Пусть документы проверит. Вдруг он сидевший? У него наколка на руке, я видела. Буква "В" и солнце». Я перечитала все сообщения и снова отложила телефон. Как-то это… Не красиво, что ли. Если мужчина не женат и не строит отношения с женщиной, то это разве повод его в чем-то обвинять? У моего сына отобрали подарок и потащили разбираться В пятницу к обеду жара спала, набежали тучи, собирался дождь. Я развешивала на веревке постиранное белье – Темкины футболки, полотенца, наволочки, когда с улицы донесся громкий, обиженный рев. Я перепугалась, бросила прищепки в пластиковый таз и побежала к калитке, путаясь в подоле сарафана. Темка стоял посреди дороги и голосил, размазывая по лицу. Рядом с ним, подбоченившись, стояла Людмила, бабушка близнецов, и крепко держала моего сынишку за плечо. – Ты глянь, что он ему дал! – гаркнула Людмила и что-то сунула мне под нос. Соседка протягивала мне старую, железную машинка. Советскую модельку грузовика ЗИЛ. Причем явно уже не новую: красная краска на кабине облупилась, одного колеса не хватало, а кузов был чуть-чуть погнут. – Это дядя Витя подарил! – ревел мой сын, безуспешно пытаясь вырваться из рук строгой соседки. – Это моя машинка, мам! – Я у него машинку эту из рук вырвала, – обиженно сопя, заявила Людмила. – Оля, ты в своем уме? Ты чего ждешь? Пока он его в дом к себе затащит? Иди и скажи ему, чтоб духу его возле наших детей не было. Иначе мы всем кооперативом пойдем на него. С вилами! Я взяла машинку и зачем-то перевернула ее дном вниз. Надо же, даже цена сохранилась: много десятков лет назад она стоила рубль двадцать. – Иди домой, Тем, – спокойно произнесла я. – Умойся, сынок. Сын шмыгнул носом и послушно поплелся к калитке. Как только он скрылся из виду, я развернулась к соседке и заявила: – Я сама разберусь, Люда. Не кричи больше на моего сына. Соседка скривилась, но ничего не ответила. Что одинокий сосед прятал в темной комнате Наверное, слова Людмилы во мне все-таки зерно сомнений поселили. Я развешала белье, разогрела обед, наказала мужу приглядывать за Темкой, а сама пошла к соседу. На его участке я давненько не была, раньше захаживала к бабе Шуре по необходимости. Я открыла калитку, осторожно прошла во двор, огляделась и удивилась: на участке стало чище. Мусора не было, трава скошена и даже яблоня аккуратно подпилена. Я поднялась на крыльцо и крикнула в приоткрытую дверь. – Виктор! Вы дома? Сосед неспешно вышел из комнаты. На нем была все та же синяя рубашка, только сейчас она была застегнута на все пуговицы до самого горла. – Зачем вы это делаете? – не поздоровавшись, сразу сурово спросила я, протягивая ему машинку. – К чему эти подарки?

Дочь записала меня в няньки, даже не спросив Просто однажды привезла внуков с сумками и заявила: – Поживут у тебя недельку. Что ж, «неделька» растянулась на всю мою жизнь… Милана – мой поздний ребенок, балованный. Замуж вышла рано, родила мальчишку и девочку, погодков, и решила, видимо, что раз я под боком, то ей и думать не о чем. Внуков я люблю, тут и говорить нечего. Мальчишка Егорка в меня, боевой, девочка Уля – тихая, обнимет, и сердце тает. Я их и кормила, и обстирывала, и в сад водила, и на кружки, и ночами с ними сидела, когда хворали. Давным-давно своих детей так же тянула, а теперь, выходит, по второму кругу пошла. Только те свои дети были. А этих мне выдали, как ящик на складе: распишись, прими, отвечай. Началось с малого. То работа у Миланы, то подработка у них с мужем, то «надо отдохнуть, мы устали». Привозила она мне детей в пятницу вечером, забирала в воскресенье вечером. Потом стала и среди недели подкидывать. Сначала звонила, спрашивала, а потом без предупреждения: звонок в дверь, Милана вталкивает детей в прихожую и перед уходом бросает: – Мам, я опаздываю, они поели, все, целую! И нет ее. А в холодильнике шаром покати, и завтра мне самой чуть свет на смену… На работе, кстати говоря, мои трудности никого не волновали. Сменщица слегла, на базе завал, ведомости не сходятся, начальник хмурится. Я же то отпрашивалась с утра Егорку в сад отвести, то среди дня бегала Улю с продленки забирать, то опаздывала на смену из-за бесконечных «детских» дел. Вызвал меня раз начальник, сунул бумагу под нос – выговор: – Татьяна Петровна, ты у нас работник золотой, столько лет без нареканий, а последнее время тебя постоянно нет на месте. Так и до увольнения недалеко. Я мяла косынку в руках и не знала, как оправдаться. Не объяснять же ему, что я разрываюсь надвое. Тут склад, там чужие дети, а меня одну на все не хватает. Раз попробовала поговорить об этом с Миланой: – Дочь, ты бы хоть предупреждала. У меня же работа, у меня выговор уже из-за вас. А она глянула на меня и удивилась так искренне, будто я глупость сморозила: – Мам, ну какая у тебя работа? Сидишь там у себя на складе, да и все. Тебе все равно делать нечего. Делать нечего. Это мне-то, которая полный склад на себе держит и ее детей в придачу. Я тогда смолчала, проглотила. Но что-то внутри у меня засаднило. А тут попался мне на глаза листок. Висел в нашем доме культуры, мимо которого я постоянно проходила, на доске у входа. Курсы кройки и шитья для взрослых, по вечерам, набор группы. Я ведь смолоду шить любила, у меня и машинка от матери осталась, стоит под чехлом, пылится. Постояла я перед этим листком, подумала и, в конце концов, записала телефон. Иду домой и мечтаю: вот пойду, вот научусь, вот сошью себе платье, внучке сарафанчик, а Егорке… А дома уже сидят мои – ключи-то от моей квартиры у Миланы есть – и чаевничают. – Мы с Владом на дачу к друзьям поедем, – сообщила дочь, прихлебывая чай, – до вечера воскресенья. Они пусть тут побудут, агась? – Агась, – вздохнула я. Ну вот и куда деваться? Внуки же родные, в конце концов. А потом в моей жизни появился Степан. Спокойный, живет один, работает на той же базе, в гараже машины чинит. Руки в масле вечно, а взгляд добрый. Стал он меня после смены до автобуса провожать, потом как-то на чай напросился, потом в кино «как-нибудь» позвал, у нас в доме культуры старое крутили, хорошее. И вот тут я впервые поймала себя на мысли, уже не вскользь, а всерьез: а ведь я бы пошла. Я бы пошла в это кино со Степаном, на курсы бы записалась, куда-нибудь бы съездила. Если бы не дети, которых на меня привыкли сбрасывать, не спрашивая особо моего мнения. Работала у нас на базе в соседнем отделе одна Роза. И все у нее то же самое, что и у меня: тоже внуки, тоже дочь. Как-то Роза села рядом со мной в обеденный перерыв, отхлебнула чаю и говорит: – Ты, Тань, не позволяй на себе ездить. Я своей пару месяцев назад говорю: все, хватит, я бабушка, а не нянька бесплатная. Хочешь нянечку – нанимай. И знаешь, дочь поворчала, да и привыкла. Уважать стала больше, чем когда я под ее ногами стелилась. Я слушала и думала: вот ведь, можно, оказывается, и так. А я не умею. Я всю жизнь стелилась. А после Розиных слов я решила, что пойду со Степаном в кино, когда позовет снова, – и точка. Степан позвал в субботу. Я обрадовалась, как девчонка, стала готовиться. А в пятницу вечером звонок в дверь. Внуки с рюкзаками. И Милана, уже спускаясь, бросила мне: – Мам, выручай, мы в гости, заберем в воскресенье вечером! Как всегда! Я ей вслед крикнула через перила: – Милана, я завтра занята. У меня… планы. Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня снизу вверх и засмеялась: – Какие еще у тебя планы? Сериал не посмотришь, что ли? Так, ну все, я побежала. И побежала. А я осталась. Степану позвонила, отменила кино. Он вроде бы понял. – Ничего, – сказал, – ничего, в другой раз. Мы попрощались, а я вдруг поняла: другого раза может и не быть. Положила я трубку и долго сидела в темноте. На дне рождения Ули мы собрались у Миланы дома. Стол накрыт, дети носятся, шумно, весело. И тут Милана при всех вспоминает: – А представляете, мама моя в прошлую пятницу что отмочила. Привожу я, значит, детей, а она… У нее, видите ли, планы! Вы представляете?! Я детей привезла, а она нос воротит. Бабушка еще называется…

Семь лет назад, в один из серых ноябрьских вторников, мама позвонила мне Сквозь электронный гул, кашель чужих людей и металлический голос из репродуктора, монотонно объявляющий: «Талон П-пятнадцать, пройдите в окно номер шесть», – пробился ее бодрый, почти праздничный тон. - Светик, мы тут с Павликом в МФЦ сидим, документы на регистрацию подаем. Дарственную оформили на бабушкину квартиру. Ты же не в обиде? Ему сейчас нужнее, он же мужик, семью строить надо. А тебе мы потом, чуть попозже купим квартиру, обязательно скинемся и поможем. Да ты и сама сможешь купить, ты же у меня самостоятельная. Я тогда ничего не ответила, только смотрела, как от сквозняка из плохо запененной щели в пластиковом окне шевелится край занавески. Я просто положила трубку на стол рядом с остывшей чашкой, и во мне проснулась обида, с которой предстояло прожить следующие семь лет. Квартира была мамина, бабушка оставила ее маме, все по закону. Я это всегда знала. Оспаривать мне было нечего: ни одной бумажки, ни одной подписи в мою пользу. Было только слово, отцовское слово. На мамином комоде всегда стоял его портрет с черной ленточкой, и она часто вспоминала, как он говорил: «Свете помоги, Паше помоги, обеспечь их жильем». Но это было не завещание, не нотариальная бумага – просто слова, сказанные на кухне за чаем. Но я почему-то верила, что этого достаточно. Мне тогда только-только исполнилось сорок пять. Тот самый возраст, когда утренняя боль в пояснице становится привычным фоном, а в магазине ты сначала смотришь на желтые ценники по акции, и только потом – на срок годности. Мы с моим гражданским мужем Игорем снимали угловую «двушку» в панельной пятиэтажке на окраине. Линолеум в коридоре пузырился, обои на кухне были в мелкий, выцветший цветочек, а кран над раковиной постоянно капал, оставляя ржавую дорожку на эмали. Игорь каждую субботу чинил его, наматывая новую фум-ленту, тихо матерился сквозь зубы, но вода все равно находила щель. Аренда съедала половину наших зарплат. Но я ждала, мама ведь обещала, что продаст бабушкину квартиру и разделит деньги между мной и братом. Мой младший брат Павлик, которому тогда стукнуло сорок, все еще находился в состоянии затянувшегося подросткового поиска себя. То он скупал на «Алиэкспрессе» партию светящихся зарядок для телефонов и пытался сбывать их через интернет, захламляя коробками всю прихожую маминой квартиры, то брался за ремонт подержанных машин, возвращаясь домой с черными от мазута ногтями и стойким запахом перегара. Жил он, естественно, в родительской просторной трехкомнатной сталинке с высокими потолками и скрипучим дубовым паркетом. Считалось, что это ненадолго. Но когда бумаги с красными печатями Росреестра легли в мамину папку для документов, Павлик остался в сталинке, а бабушкину – теперь уже Павликову – квартиру было решено сдавать. Я в это время паковала вещи в картонные коробки из-под бананов, которые Игорь притащил с заднего двора «Пятерочки». Хозяин нашей съемной квартиры внезапно решил сделать там ремонт и продать ее. Широкий прозрачный скотч противно визжал, отрываясь от рулона, и резал края пальцев. В воздухе висела пыль, а телефон, зажатый между ухом и плечом, нагревался. – Светик, ну ты же видишь, как все сложилось, – мама говорила мягко, но с легкой одышкой, она явно в этот момент помешивала на плите зажарку для супа. Сковородка шипела на заднем фоне. – Павлуше надо капитал сколотить. Он пустил туда людей… ну, вахтовиков. Они платят сразу за три месяца вперед. Вот он сейчас отложит деньжат, откроет нормальную шиномонтажку, и мы сразу займемся твоим вопросом. Слышишь? – Мам… – я бросила моток скотча на пол, он откатился под батарею. – А почему нельзя было ту квартиру продать? Купить две маленькие. Ему и мне. Шипение сковородки в трубке внезапно стало очень громким. Мама перестала мешать лук. – Света, ты как не родная, честное слово, – мама заговорила на полтона ниже, сухо, отрывисто. – Откуда в тебе эта алчность? Пашке сорок лет, у него ни кола ни двора, ему тяжело. А ты баба пробивная, на ногах стоишь. Имейте совесть, в конце концов, мне сейчас за таблетками от давления идти придется. У меня в груди давит. Я молча нажала на красную кнопку отбоя. Посмотрела на свои руки: на подушечке указательного пальца проступила мелкая капелька крови от пореза картоном. За окном с тяжелым гулом проехал мусоровоз, заставив дребезжать стекло в хлипкой деревянной раме. Вот и моя жизнь была такая же – хлипкая. *** К началу третьего года наш быт с Игорем дал трещину, которая расползалась медленно, как пятно плесени в ванной. Игорь стал немногословным, а в последние месяцы я ловила на себе его тяжелый, усталый взгляд – такой бывает у людей, которые уже все решили, но не знают, как сказать. Однажды вечером, когда я в очередной раз пересказывала ему мамин телефонный монолог про Пашины долги, он перебил меня негромко: - Свет, мы уже три года ждем квартиру от твоей матери. Может, хватит эту тему мусолить? Давай начнем копить на свое жилье, не будем ждать милостей от твоей родни. Я тогда огрызнулась: - Тебе легко говорить, у тебя прописка у родителей есть. По его лицу я поняла, что сказала лишнее. - Просто у нас не брак, а черт-те что, – сказал Игорь. – Я устал жить в тени твоей родни и твоих обид. Я так больше не могу. *** Через две недели он достал с антресолей свою старую синюю спортивную сумку, сложил туда вещи: свитера, пену для бритья с запахом ментола, старые джинсы. Молния на сумке заела, он дернул ее с такой силой, что металлическая собачка отлетела и со звоном ударилась о батарею. Я сидела на табуретке, смотрела, как мой муж собирается, и слушала, как за окном ветер раскачивает железный козырек балкона. Игорь ушел не прощаясь, просто хлопнула дерматиновая дверь, лязгнул замок. А у Павлика дела шли в гору. Деньги от сдачи квартиры исправно падали ему на карту. На традиционном воскресном обеде у мамы он сидел, развалившись на кухонном уголке. – Светка, прикинь, я ипотеку на стадии котлована беру! – он громко чавкал, откусывая хрящик от запеченного куриного бедра. По подбородку скользнула капля жира, он вытер ее тыльной стороной ладони. – Студия в ЖК «Аквамарин». Монолит, подземная парковка, все дела. Через два года ключи получу – вообще в шоколаде буду. Я опустила взгляд на клеенку. На ней были нарисованы желтые подсолнухи. Один подсолнух был прожжен Пашкиной сигаретой еще лет десять назад, и я ковыряла этот черный, оплавленный край ногтем. – Мам, – пришлось откашляться, в горле першило. – Вы сдаете бабушкину квартиру, теперь Паша покупает новостройку. А когда… моя очередь? Я одна осталась. Плачу за чужие стены сорок тысяч в месяц. Мне сорок восемь лет, я не хочу больше таскаться по чужим углам. Мама шумно выдохнула. Она бросила алюминиевую шумовку в раковину, подошла к шкафчику, достала пузырек с сердечными каплями. Запах спирта и валерианы моментально заполнил маленькую кухню, перебивая аромат жареной курицы. Кап-кап-кап – капли падали в граненый стакан с водой. – Светочка, ну куда ты гонишь лошадей? – она размешала мутную жидкость чайной ложечкой, ложечка звякала о стекло быстро и нервно. – Паша ключи получит, сделает там ремонтик легкий, начнет ее сдавать. А ту, большую, мы продадим и тебе что-нибудь подыщем. Ну потерпи ты. Ему же за ипотеку сейчас платить надо, стройматериалы дорожают каждый день, цемент вон в цене как подскочил! Я смотрела, как она пьет капли мелкими глотками, морщась. И почему-то вместо слов у меня во рту появился отчетливый металлический привкус, как будто я прикусила язык до крови. *** На пятый год я заработала хроническую бессонницу и привычку щуриться. Я перешла на новую работу, в логистическую компанию. Монитор старого офисного компьютера мерцал, бесконечные электронные таблицы сливались в одну сплошную серую полосу. Я купила себе очки в аптеке у метро, плюс полтора, в дешевой пластиковой оправе, которая давила на переносицу. По вечерам, возвращаясь в свою очередную съемную однушку на первом этаже, я слушала, как за стеной ругаются соседи, как гудят трубы в подвале, и засыпала только под бормотание включенного телевизора. Павлик к тому времени ключи получил от новой квартиры. Сделал ремонт – положил керамогранит в ванной, ругался на строителей, которые затерли швы не той затиркой. Деньги на керамогранит брались все из того же источника: квартира продолжала сдаваться, да еще мама отдавала ему половину своей пенсии. В один из вечеров я заехала к маме. Мама сидела на диване, обмотав руку манжетой тонометра. Липучка затрещала, компрессор натужно загудел, накачивая воздух.

В тот год обильно зацвела антоновка у забора Дерево старое, корявое, отец его сажал еще до моего рождения, все ствол белил известью, пока силы были. Я тогда как раз стояла у рукомойника, терла пальцы куском серой пемзы от въевшейся земли, когда поняла, что все, осталась я круглой сиротой на всем белом свете. Хотя Валерка, брат мой родной, был живее всех живых. Носил пиджаки из плотной итальянской шерсти, пах каким-то терпким, тяжелым одеколоном, от которого у меня в носу чесалось. И обедал там, где за тарелку супа отдают мою месячную зарплату почтальона. Нашу с ним родную кровь перечеркнул обычный желтоватый лист формата А4 – завещание. Валерка подсунул его отцу, когда тот уже не вставал, дышал с глухим хрипом и почти не открывал глаз, глядя в потолок на одну ему видимую точку. Я спорить не стала, доказывать что-то не пыталась, да и не на что было.