Рассказы от Анны Медь

– Я тут не гостья... – сказала Рита и поставила свою сумку прямо на бабушкину банкетку, обитую зеленым бархатом. Я промолчала. Стояла в прихожей со связкой ключей в руке и смотрела, как золовка стягивает сапоги, не наклоняясь, а упираясь носком в задник. Как будто это самый обычный вечер, и она заходит к себе домой

– Доча, я тут в парикмахерскую сходила... скинь на карту, мне на такси надо, а то я уже расплатилась с мастером, и теперь у меня на карте по нулям. Голосовое пришло, когда я разруливала по телефону истерику клиента, у которого фура застряла где-то под Тверью. Экран мигнул, появилось мамино имя, розовое сердечко рядом с ним, которое я сама когда-то поставила. Мамин голос звучал легко, почти весело. Она только что вышла из салона, довольная новой укладкой, и села в такси, которое теперь, после ее трат, должна была оплатить я. *** Впрочем, к этому давно стоило привыкнуть. С тех пор как мы потеряли отца, мама присылала такие сообщения с регулярностью, от которой сводило скулы. Снег лежал, когда он ушел, густой, тяжелый, налипающий на черные зонты. Прошел год, а ощущение было такое, будто это произошло вчера. Отец всю жизнь тянул нас обеих молча. Работал на износ, приходил поздно, ужинал быстро, проваливался в сон и просыпался до будильника. Мама варила ему кофе по утрам, это правда. Но на этом ее вклад в семью, пожалуй, исчерпывался. Ее трудовая книжка лежала в ящике комода, чистая, без единого штампа. Мама говорила, что ее призвание – быть хранительницей очага. Отец кивал, не спорил, он вообще никогда не спорил с ней. Отцово наследство поделили на двоих, я получила свою часть денег и положила их на счет. Проценты капали тихо, копились и помогали дышать между ипотечными платежами. Мама, к этому моменту уже пенсионерка, свою половину освоила мгновенно. Весной получила деньги, а к лету от них остались скриншоты переводов в мамином телефоне: салоны, рестораны, какие-то «оздоровительные программы», кашемировый шарф бежевого цвета... А потом начались голосовые. *** Первый раз было про маникюр, второй – про суши. Потом звонки не прекращались. Мама присылала ссылку на оплату заказа прямо в мессенджер, даже не спрашивая, согласна ли я. Просто ставила перед фактом: вот заказ, вот кнопка «Оплатить». Словно я была приложением к ее жизни. Я пыталась объяснить. Садилась напротив нее на ее кухне и раскладывала перед ней квитанции. Вот коммуналка за мою квартиру, вот коммуналка за твою квартиру, которую тоже плачу я. Вот еда. Вот проезд…

Всю жизнь мамина квартира сияла так, что хотелось зажмуриться... Полы отражали люстру, окна блестели до рези в глазах, кухонные полотенца пахли крахмалом. Поэтому когда я открыла мамину дверь и увидела грязные разводы на полу, гору немытой посуды и тяжелую, въевшуюся пыль на полках, у меня подкосились ноги. Но по-настоящему меня добили мамины руки, которые она впервые не прятала от меня. Скрюченные пальцы, вздутые багровые суставы. Руки, которые больше не могли выжать тряпку. Впрочем, я забегаю вперед. Надо по порядку. *** Мама звонила мне каждое утро. Я даже трубку не успевала поднести к уху, а она уже говорила: – Ну? Ты помыла полы в своем бомжатнике? Ни «доброе утро», ни «как спалось, доченька». Сразу полы. Сразу бомжатник. Меня зовут Варвара, и мне достаточно лет, чтобы самой решать, когда браться за швабру. Я иллюстратор, рисую обложки для издательств, работаю на дому. Заказчики обычно капризные, дедлайны звериные. А еще у меня есть пес Фунтик, беспородный шалопай, которого я подобрала два года назад щенком у помойки. С тех пор мы одно целое, он высасывает из меня все свободное время, все силы и всю нежность, которую я не успела истратить на людей. Фунтик – моя отрада. И мамина, между прочим, тоже. Мама, Капитолина Сергеевна, для своих просто Капа, живет через два квартала и несколько раз в неделю приходит выгулять Фунтика в парке напротив моего дома. Устраивает себе моцион, она именно так и говорит. Идет по аллее с Фунтиком на поводке, спина прямая, подбородок вверх, и любой встречный подумает: вот женщина, у которой все в жизни по полочкам. У мамы и правда все по полочкам, в буквальном смысле. Она драила и мыла с утра до ночи, и я иногда думала, если бы уборка была олимпийским видом спорта, Капитолина Сергеевна стояла бы на пьедестале с золотой медалью и мокрой тряпкой наперевес. У меня все иначе. На моем рабочем столе вечно громоздились краски, рулоны бумаги, кружки с засохшим на дне кофе. На диване скомкалось одеяло, рядом стопка книг и одежда, которую я не убрала в шкаф. На кухне в банках жили кисти, а мешочки с мятой и чабрецом пахли так, что хотелось дышать только носом. Восхищенные подруги мои говорили так: – Варька, у тебя не бардак, у тебя творческий беспорядок. Уютно, как в гнезде. Мне и правда было уютно. Я делала уборку, когда накатывало вдохновение. Бывало, найдет на меня, и я с яростью начинаю драить и раскладывать все по полочкам, едва ли не по линеечке. А потом снова живу как живется. И мне хорошо. Маме – нет. *** Каждый ее визит начинался одинаково. Она переступала порог, оглядывала прихожую и поджимала губы так, будто увидела какое-то непотребство. – Варвара. Ну что это. Ну как так можно… Потом она шла на кухню. И оттуда слышалось: – Господи, тут же тараканы вот-вот заведутся! Тараканов у меня отродясь не водилось, но маму это не смущало. Она открывала шкафы, заглядывала под мойку и все это с лицом прокурора. Мне иногда казалось странным, что она прячет руки в длинные рукава даже в июльскую жару. Но я не спрашивала. Потому что мама – человек сложный и бескомпромиссный. Но она моя мама. Единственная. Несколько лет назад она переболела. Я не спала ночами, сидела рядом, держала ее за руку и молилась, хотя, вообще-то, неверующая. Разве что иногда, прикола ради, перед важными событиями говорю себе что-то вроде: – Ну все. Да прибудет со мной Ктулху, я пошла! Мама, к счастью, выкарабкалась. С тех пор я ценю каждый день рядом с ней и не хочу ссориться. Даже из-за «бомжатника». Но однажды все дошло до точки кипения. *** Мама пришла за Фунтиком не одна. С ней была Эльвира Матвеевна, ее соседка по лестничной клетке и давняя приятельница. Сухая, жилистая, с быстрыми темными глазами. Я относилась к ней с теплом, она была ненавязчивая, всегда с мягкой улыбкой.

– Вера Петровна, у вас хищение... – негромко сказал Руслан, не поднимая головы от бумаг. Я стояла перед его столом, как школьница перед директором. Только школу давно окончила, а в этой столовой проработала столько, что дочь успела вырасти, уехать в другой город, выучиться на тренера по йоге и набрать себе группы. Руслан развернул ко мне монитор, на котором мелькали записи с камеры наблюдения. Камеры эти висели над раздачей давно, я про них, конечно, знала, но кому придет в голову пересматривать записи из-за черпака каши? Руслану пришло. Вот я накладываю кашу Коле-сварщику. Вот добавляю черпак. Вот еще один. – Или заявление по собственному, или по статье, – сказал он и откинулся на стуле. – Выбирайте.

– Полторы тысячи за обед, представляешь? – сказала я Ленке, пока мы стояли у школы и ждали детей. – Повез Аську в музей в соседний город, сам захотел, сам придумал. А вечером скидывает мне сумму. Мол, скинь половину. Ленка покачала головой, хмыкнула. Она мою историю знала наизусть… *** С Артемом мы разъехались, когда Аське было три года. Сейчас она уже второклассница, щербатая, в очках, которые вечно протирает краем футболки, ходит на танцы по вторникам и четвергам. Артем забирал ее к себе раз в неделю на выходных, иногда реже. Алименты приходили регулярно, спасибо хотя бы на этом, но хватало на половину кружков, а дальше – крутись сама. Очки, ортопед, зимняя куртка, рюкзак, тетрадки, продленка, капли для глаз, стоматолог... Все это и многое другое оплачивала я. Папка в телефоне называлась «Ася». Там хранились фотографии чеков, аккуратно, по месяцам. Эта привычка осталась у меня после развода, когда казалось, что вот-вот понадобится доказать, что я не сижу сложа руки. *** Не понадобилось, Артем не интересовался. Он забирал дочку в субботу утром, привозил в воскресенье вечером. У него дома ей даже зубную щетку не завели, каждый раз она приезжала как в гости. Раскладная кроватка, которую он купил «временно», так и стояла второй год. А потом началось вот это новое. Первый раз был музей. Артем повез Асю в соседний город, больше часа на машине. Бензин, билеты, обед в кафе. Вечером пришло сообщение, мол, скинь столько-то за обед. Я ответила коротко, что не надо за мой счет ребенка по кафе возить. Если нет денег, предупреди заранее, бутерброды соберу. Поворчал, отступил. Я думала, он понял суть, его прогулка, его расходы. Через две недели был парк. Аттракционы, сладкая вата, карусели... Вечером он отправил мне скриншот из банка, и сумма там была побольше. Написал: «Давай хотя бы пополам». Я открыла папку «Ася». Нашла последний чек за очки – оправа, линзы, подгонка. Мы с дочкой ездили в оптику четыре раза, выбрать, заказать, примерить, забрать. Неделя на это ушла. Я скинула ему фото чека и написала: «Давай тоже пополам».

– Ну надо же, Полинка, приехала! – Света стояла на моем крыльце в моем фартуке, с моим полотенцем через плечо. – А я тут блинчиков напекла, заходи скорее! Калитка была нараспашку. На перилах сушилось мохнатое мужское полотенце, у двери стояли Ромкины стоптанные кроссовки, огромные, а на вешалке висела его же куртка такого размера, что в нее можно было завернуть двоих. Я поставила сумку на крыльцо, посмотрела на все это и медленно выдохнула.

- Валя, ты не понимаешь! Он же один, совсем один! - Сережа смотрел на меня так, будто я предложила выгнать на улицу беззащитного котенка. - Я понимаю, - сказала я, отодвигая от себя чашку с остывшим чаем. - Я прекрасно понимаю. Он один, у него никого нет, кроме тебя. Но он несерьезный человек. Грош цена его обещаниям. Сколько он тебя уже «кормит» обещаниями? Я денег мы так и не увидели. Может, все-таки как-нибудь сами? Ведь миллионы людей так живут. Не у всех, знаешь ли, есть богатые родственники. Был март. Сугробы за окном просели и стали грязно серого цвета, как застиранные половые тряпки. Мы сидели на кухне нашей съемной однушки. Обои отклеивались по углам. Квартира уже три года требовала ремонта, но вкладываться в чужое жилье не хотелось, а хозяева не спешили делать ремонт. Даже косметический.

Увлажняющий блеск для губ пах земляникой и стоил, как пачка хорошего чая... Марина провела им по губам, посмотрела в зеркало и решила: достаточно. Ей написали, что большего и не нужно. До этого так не писал никто. Его анкету она нашла случайно. Не фото зацепило, не возраст, а текст. Мужчины на сайтах знакомств обычно писали про «активный образ жизни» и «люблю путешествия», будто копировали друг у друга домашнее задание. Этот написал иначе. «Хочу связать жизнь со зрелой, знающей себе цену женщиной. Не приживалкой, а полноценной личностью. Не готов оплачивать женские хотелки в виде духов, туфелек и колечек. Хочу легкости. Хочу, чтобы от меня не требовали лишнего». Марина перечитала это дважды. Не потому что сомневалась, а как перечитывают хорошее стихотворение, когда хочется побыть внутри чужих слов еще немного. Потом отложила телефон, допила чай и вернулась к экрану снова. Ей не мерещилось. Они начали переписываться. Его звали Антон, ему было сорок семь, за плечами развод, взрослые дети. Писал грамотно, без ошибок, не сыпал комплиментами, не спрашивал, какой у нее вес, не присылал фото, от которых хочется промыть глаза мылом. Писал про книги, про архитектуру. Про то, как устал от женщин, которые смотрят на мужчину, как на кошелек с ногами. Марина узнавала в его словах собственные мысли. После развода она три года выстраивала жизнь заново: карьера, квартира, взрослый сын, который жил отдельно и звонил пару раз в месяц. Спонсор ей не требовался. Содержанкой быть не хотела и в молодости, а в сорок восемь и подавно. Она хотела простого: человека рядом, с которым не нужно играть роль. Антон, если верить его словам, хотел того же. Они договорились встретиться в кафе в субботу. *** В субботу вечером Марина открыла шкаф и задумалась. Раньше, когда она была замужем, любой выход превращался в ритуал: укладка, тональный крем, тушь, помада, платье, каблуки. Стоило ей выйти без макияжа, как бывший муж говорил: «Ты что, заболела?» И Марина красилась не для удовольствия, а чтобы только не услышать этот вопрос. Сейчас она достала из шкафа джинсы, белую рубашку и кардиган. Натянула кроссовки. Собрала волосы в хвост, обычный, удобный, чтобы не лезли в лицо. Кот наблюдал за ней с подоконника и щурил глаза. На полке под зеркалом раньше стояли три помады и флакон духов. Помады она раздала подругам, духи убрала с глаз подальше. Сейчас на полке лежал тюбик земляничного блеска, которым она и воспользовалась. И ей было хорошо. Легко. Она шла на встречу с мужчиной, который прямо сказал: не наряжайся для меня, будь собой. Какое же это было забытое чувство… *** Антон уже сидел за столиком у окна. Джинсы, пиджак поверх простой футболки, ботинки. Когда Марина подошла, он встал, кивнул и чуть задержал на ней взгляд.

– Марина, привет! Ты меня не знаешь, но я жена двоюродного брата твоей мамы... Меня зовут Зоя. Я перечитала это сообщение четыре раза. Сидела на кухне, Тимур делал уроки в комнате, а я смотрела на экран телефона и не понимала, кем эта женщина мне приходится. И главное, какой «мамы». У меня нет мамы. Никогда не было. Мне тридцать пять. Имя мне дала нянечка в доме малютки, фамилию присвоила заведующая, отчество записали от какого-то Сергея, которого тоже не существует. Я выросла в системе. Восемнадцать лет по казенным кроватям, общим полотенцам и очереди в душ на двенадцать человек. Выпустилась, отучилась в училище на швею, получила от государства однушку в панельке на окраине, тридцать четыре квадратных метра, и устроилась на фабрику. Живу от получки до получки: сорок две тысячи на двоих с Тимуром. Крыша есть, работа есть, сын здоров, и этого хватает. И вот – «привет, я жена двоюродного брата твоей мамы». Я дочитала до конца. Сообщение было длинное, без единой запятой, сплошным капсом. Зоя писала, что Валентина когда-то запрашивала в опеке данные на отказного ребенка, и ей дали город, год рождения и имя, которое присвоили в доме малютки. Дальше Зоя искала сама: перебирала в соцсетях девушек с именем Марина из нашего города, 1991 года рождения. У меня в анкете стоял первый дом малютки в графе «школа», видимо, это и совпало. Суть сообщения была такая: женщина, которая меня родила и в тот же день отказалась, сейчас в тяжелом положении. Ей негде жить, у нее четверо детей, старшие трое уже взрослые и разъехались кто куда, на связь не выходят. Младшему десять, его могут забрать в детский дом. А у меня, Марины, есть квартира. И я теперь должна взять «маму и братика» к себе. *** Я прочитала это и закрыла телефон. Потом открыла снова. Перечитала последнюю строку: «ТЫ ЖЕ НЕ БРОСИШЬ СВОЮ МАМУ МАРИНА ОНА ТЕБЕ ЖИЗНЬ ПОДАРИЛА». Жизнь подарила. Мне подарили фамилию Кузнецова, потому что нянечка не стала заморачиваться. Подарили отчество Сергеевна, потому что кто-то подписал бумагу. Подарили восемнадцать лет без единого человека, который пришел бы на утренник. Вот что мне подарили. Я набрала ответ, короткий, без запятых, как она мне писала. Только мой был с матом. Отправила, заблокировала и пошла проверять уроки у Тимура. Он написал «карова» через «а». Я исправила, и вроде как успокоилась. Но через час пришло новое сообщение с другого аккаунта. Та же Зоя, с другой страницы. Текст тот же, только теперь с добавкой: «КАКАЯ ТЫ БЕССОВЕСТНАЯ БРОСАЕШЬ ЖЕНЩИНУ КОТОРАЯ ДАЛА ТЕБЕ ЖИЗНЬ». Я снова заблокировала. Через двадцать та минут написала с третьего аккаунта, через полчаса с четвертого. К ночи их набралось шесть. *** Утром я открыла телефон и увидела двенадцать новых заявок в друзья, все от Зои, каждая с отдельного аккаунта. Я открывала каждое сообщение перед тем, как заблокировать, не могла удержаться. Везде одно и то же: бессовестная, бросаешь мать, квартира есть, ты обязана помочь, потому что можешь. В одном сообщении Зоя написала, что моя мать Валентина семь лет нигде не работала и что старшие дети от нее отвернулись. В другом, что сожитель выгнал их из квартиры в Подольске и теперь они с сыном Кириллом ночуют по знакомым. Я заблокировала все страницы, закрыла профиль, убрала возможность писать незнакомым. Руки гудели. Тридцать пять лет меня для матери не существовало, а теперь я вдруг «дочь». *** На работе я шила партию школьных фартуков. Строчка шла ровно, и я успокоилась окончательно. Я же еще не знала, что Зоя уже нашла мой номер телефона. *** Позвонили в четверг, в обед. Я стояла у проходной фабрики и ела бутерброд. В столовую не пошла, так как хотелось подышать воздухом. Незнакомый номер. Я обычно не беру такие, но ждала звонка из поликлиники, Тимуру назначили прививку, и должны были сообщить, что препарат завезли и можно записываться. – Алло? Голос был тихий, принадлежавший пожилой женщине, с хрипотцой. – Марина? Это Валентина. Твоя мать. Я держала бутерброд на весу. Хлеб с колбасой, майонез капнул на палец. Я смотрела на эту каплю майонеза и молчала. – Марина, ты слышишь? Это я. Мама. Мама. Это слово, которое я никогда не произносила, даже в детстве. Воспитательниц звали по имени-отчеству. Я не знала, как оно звучит, «мама», когда говоришь кому-то конкретному. – Мне Зоя сказала, что ты не хочешь разговаривать, – продолжила она. – Но я сама решила позвонить. Марина, мне плохо сейчас. Мне негде жить. У меня сынок Кирюша, ему десять лет, его хотят забрать. Ты же понимаешь, что такое детдом. Ты же сама через это прошла. Я сглотнула и убрала бутерброд обратно в пакет. Аппетит резко пропал. – Мне сказали, у тебя квартира есть. Марина, нам бы только перекантоваться, ну месяц, может два, пока я работу найду. Мы с Кирюшей вдвоем. Я не помешаю, я тихая, я готовить умею, я что хочешь буду делать, Марина, ну пожалуйста. На фабрике загудела сирена, конец обеда. Мимо прошла Наташа из раскройного, кивнула мне. Я сказала: – У меня однокомнатная квартира. Да. Тридцать четыре метра. Да. Я живу с сыном. Нам некуда вас принимать. – Марина, ну хоть на полу, хоть на матрасе. Кирюше много места не надо. Он тоже тихий мальчик. И нам совсем некуда идти. Марина, я ведь тебя родила. – Вы меня родили и в тот же день отказались. У меня даже имени от вас нет. Тишина, потом всхлип. Не знаю, настоящий или нет. Я этого никогда не узнаю. – Я тогда молодая была, Мариночка. Восемнадцать лет мне было. Глупая. Думала, что не справлюсь. Марина, я столько раз жалела. – Тридцать пять лет жалели? Снова тишина. – Марина, Кирюшу заберут в детдом. Ты же знаешь, что это такое. Знаю. Холодные батареи зимой, каша с комками, старшие дети, которые отнимают у младших, нянечка, которая орет «заткнись и спи». Но я сказала: – Нет. Не звоните больше. И повесила трубку. Руки к меня не дрожали. Я удивилась, думала, будут. А они были сухие и неподвижные. Я убрала телефон, вернулась в цех и до конца смены прошила шестьдесят два фартука, монотонная работа здорово успокаивала. Вечером я забрала Тимура с продленки, купили пельмени. Сварил и мы сели ужинать. Тимур рассказывал про одноклассника, который притащил таракана в банке. Я слушала и кивала. Но Валентина не сдалась. В субботу утром я вышла с Тимуром в магазин и увидела ее у подъезда. Видимо, Зоя пробила адрес по номеру телефона, сейчас полно таких сервисов. Валентина стояла возле лавочки, маленькая, в бежевой куртке с катышками. Лицо незнакомое. Я не узнала бы ее, если бы она не окликнула. – Марина! Тимур дернул меня за руку: – Мам, тебя зовут.

– Ты что, серьезно? Артем заслонил собой выход из кухни и скрестил руки на груди. Смотрел так, будто я призналась в чем-то постыдном. Будто не маме перевела деньги, а проиграла их в автомате. Я поставила чайник. Руки слегка дрожали, но я надеялась, что он не заметит. – Мама заболела. Ей нужно к специалисту, а Валерий на вахте, вернется нескоро. Денег у них сейчас нет. Я помогла из своих. – Из своих? – он усмехнулся, качнул головой. – Людка, это наши деньги. Мы с тобой живем вместе, платим за все поровну. Ты не можешь просто взять и отдать.