Галина. Рассказы, история, жизнь

После своего юбилея Мария Степановна узнала много нового о своей семье Степановна решила отпраздновать свой 75-летний юбилей с размахом. А то, кто его знает при такой-то жизни, будет ли еще один юбилей у нее? Никто за это поручиться не может: ни врач из поликлиники, ни президент. И потом была еще одна причина, про которую Степановна не признавалась даже себе. Хотя и пыталась шутить: — Соберем всех! — планировала она с мужем Петровичем. — А то вдруг ты помрешь, а я напоследок всем твоим праституткам нос не утру! Ревновала Степановна своего Петровича страшно. С самой свадьбы ее не покидало это чувство. Она-то, конечно, не считала его страшным. Оно у нее включилось, когда вслед за женихом она поставила подпись в ЗАГСе. В этот момент она и почувствовала, что вот сбылась ее мечта, она стала не просто мелкой сыкушкой, теперь она замужняя женщина, жена. Она с удовольствием протянула про себя это прекрасное слово «же-е-ена-а-а» и тут же у нее и включилось чувство, что ее муж, она также протянула по себя это «ее му-у-уж», принадлежит теперь только ей и всем бабам от десяти до ста лет смотреть на него, разговаривать и как-то претендовать строго запрещено.

Дима пришёл поздно. — Ничего, — сказал он, когда я пересказала наш разговор. — Перебесится. Не первая и не последняя. Тебе ли не знать — ты же с детьми работаешь. — С маленькими, — возразила я. — Они другие. Они прощают. Они забывают. — И она забудет, — он налил себе чаю. — А я? — спросила я вдруг. — Я тоже забуду? Он посмотрел удивлённо. — А тебе-то что забывать?

Венгерские яблоки Венгерские яблоки были страшным дефицитом в мое советское детство. Как, впрочем, почти все. Но иногда, перед праздниками, папа через знакомых доставал целый ящик яблок. До праздников их прятали под моей кроватью. У стены, подальше от любопытной меня, стоял ящик венгерских яблок. Больших, с хороший мужской кулак и ярко-красных. Сладких… Пахло это невозможно вкусно. И засыпать в яблочно-венгерском запахе было здорово. Перед сном я опускала руку в щель между кроватью и стенкой, нащупывала яблоко. Держала его, примеряясь к его тяжести и размеру, стараясь чтобы оно не выпало из моих пальчиков. Осторожно вытягивала на поверхность, как большую красную драгоценность.

В последний день пути они сидели в вагоне-ресторане. За окном проплывали сопки. Поезд по расписанию прибывал во Владивосток на следующее утро. Ирина смотрела на Михаила Петровича и Анну Сергеевну. Пытаясь запомнить каждую черту. Каждый жест. Каждую интонацию. Странно было осознавать, что завтра они разойдутся. Возможно, никогда больше не увидятся. — Вы открыли мне глаза, — сказала она. Невозможно было представить, что она никогда их не увидит. — Всю жизнь я смотрела на любовь не с той стороны. Искала идеальные отношения, а не человека, с которым можно эти отношения строить. Михаил Петрович отложил вилку, посмотрел на Ирину пристально, будто решаясь сказать что-то важное: — В молодости думаешь, что любовь — это найти идеального человека. Того, с кем всё будет легко и просто. Ищешь "вторую половинку", как будто сам по себе ты неполноценен. А в старости понимаешь: любовь — это когда два несовершенных человека отказываются сдаваться друг на друге.

«Мамочка, смотри, какого снеговика мы с папой слепили!» — Димка тянет меня к окну, прыгая от нетерпения. И правда — во дворе красуется настоящее чудо: круглый, основательный, с морковкой вместо носа и старой папиной шапкой на макушке. Андрей стоит рядом, отряхивая перчатки от снега, и улыбается — так тепло и открыто, что сердце щемит от нежности. «Настоящий шедевр!» — восхищаюсь я, обнимая сына за плечи. Ему шесть, и он обожает зиму за возможность лепить снеговиков с папой. Не удерживаюсь — выхватываю телефон, фотографирую эту идиллию: Андрей, Димка и их творение. Еще один снимок — с присоединившейся к ним четырехлетней Машей, которая тут же пытается «украсить» снеговика своим розовым шарфиком.

Голос Глеба раздражал как звук терки по стеклу — он пилил и пилил, не останавливаясь ни на секунду. Ирина сидела за кухонным столом, автоматически помешивая остывший чай, хотя сахар давно растворился. Ей казалось, что этот сахар — единственное, что растворилось в её жизни без следа. Всё остальное оставляло осадок. — Ты хоть раз можешь приготовить нормальный ужин? Я, между прочим, не на заводе работаю! А с людьми. У меня деловой обед сорвался. Из-за изжоги после твоей стряпни, — Глеб расхаживал по кухне. Время от времени открывая холодильник. И с грохотом захлопывая его. Словно он тоже был виноват в его неудачах. Ирина смотрела на свои руки. Она учительница русского языка и литературы с двадцатипятилетним стажем. Сколько сочинений, сколько знаний. И сколько раз эти руки готовили ужин для человека, который никогда не говорил «спасибо»? — Ты меня вообще слушаешь? — Глеб остановился напротив неё, опираясь о стол, и наклонился к её лицу. — И на кого ты похожа? Ты в зеркало себя видела? Твои коллеги хоть как-то следят за собой, а ты...

Телефонный звонок раздался так внезапно, что Тамара вздрогнула, расплескав кофе на журнальный столик. Она покосилась на экран — номер больницы. Сердце сжалось, но не от страха за Вадима. От страха перед выбором, который ей предстояло сделать. Двадцать три года брака пронеслись перед глазами, как кадры старой киноленты. Первая встреча — молодой успешный бизнесмен, ослепительная улыбка, цветы каждый день. Потом свадьба, первый ребенок, второй, третий, четвертый... И слова, которые она помнила до сих пор: — Зачем тебе работать? Я прекрасно зарабатываю. Ты будешь жить, как королева. Воспитывать детей. Остальное я возьму на себя, — говорил Вадим, поглаживая её по волосам. Тамара — молодая выпускница экономического. Мечтала о карьере, но любила его так сильно, что согласилась. Вадим обеспечивал семью с лихвой. Четырёхэтажный особняк в престижном районе, отпуск дважды в год, частная школа для детей. Картинка идеальной семьи, которой она когда-то так гордилась.

— Маш, — голос в трубке был тихим, непривычно глухим, — я тут... короче, развожусь. Когда Костя позвонил, Мария готовила ужин. Нарезала овощи для рагу, слушала школьные новости сына, одним ухом ловила шум телевизора из комнаты — привычная суета вторника, ничего особенного. Нож застыл над помидором. Костя — самый надёжный, самый семейный человек из всех, кого она знала. Вместе выросли в одном дворе, дружили с песочницы, потом разъехались по разным районам, но связь не теряли. — Что значит «разводишься»? — Мария отложила нож, вытерла руки о полотенце. — То и значит, — в голосе сквозила усталость. — Лена меня выгнала. Сказала, что десять лет терпела, а больше не может. — Но... что случилось? — Да ничего, — он невесело усмехнулся. — Просто выяснилось, что я — не тот человек, за которого она меня принимала. А тот, который ей нужен, вроде как нашёлся в соседнем офисе.

Старшие мальчики не помогали — только мешали. Огрызались, если Аня просила что-то сделать. Кирилл демонстративно уходил на улицу или запирался в ванной. Дима часами сидел в углу с планшетом, не реагируя ни на что. В среду она услышала грохот из детской. Бросилась туда — Кирилл держал в руках Мишину игрушку-погремушку. — Отдай, она не твоя! — крикнула Аня, вырывая. — А что моё? — вдруг заорал Кирилл, лицо исказилось. — Что здесь вообще моё?! Миша в кроватке испуганно заплакал. Аня схватила его на руки. — Тише, ты его напугал!

В воскресенье после службы мама пошла поговорить с кем-то из прихожанок, а я осталась у клироса. Батюшка проходил мимо и будто невзначай провёл рукой по моей спине. От шеи до поясницы — медленно, слегка надавливая. Я вздрогнула. Обернулась. Он улыбнулся и подмигнул, словно у нас какой-то секрет. И вот тогда что-то внутри меня — то самое тёмное и свернувшееся в клубок — зашевелилось сильнее. Оно царапалось и рычало. Будто пыталось предупредить. Я вспомнила, как в восьмом классе биологичка показывала фильм про животных. Там был олень, который замирал перед хищником. Не бежал, не защищался, а просто стоял — и дрожал. От страха или от покорности — неизвестно. Мне кажется, я сейчас — как тот олень.