Прорывист

Ограниченность РКРП #политика Упрощенное понимание большинством членов КПСС (в конце 80-х годов ХХ века) возможностей чисто пролетарского движения, привело инициаторов создания Российской Коммунистической Рабочей Партии, В.Тюлькина и М.Попова, к иллюзии: если все процедуры в партии проводить максимально демократично и установить 51% квоту на представительство рабочих «от станка» и крестьян от «сохи» во всех руководящих органах партии всех уровней, это укрепит доверие пролетариев к интеллигентам, явится мощным стимулом для вступления рабочих и крестьян в такую партию, и РКРП стане станет самой многочисленной и уважаемой. Не были учтены противоречивые социально-психические особенности наёмного раба: он и созидатель, он и луддит, он и мастер-виртуоз, он и сознательный бракодел. Как и 200 лет тому назад, пролетариями умственного и физического труда, особенно гастарбайтерами, правит, прежде всего, голод, желание выбиться «в люди», в мещанском смысле этого слова, смесь зависти и ненависти к хозяевам, низкая степень доверия к интеллигентам «левой фразы». Единственный тип пролетариев умственного труда, к которым пролетарии физического труда испытывают уважение, это образованные, компетентные технологи, конструкторы, медики, инженеры, авторитет которых в среде рабочих и формировался на почве их узкого профессионального мастерства. Не было учтено и то, что большинство житейски зрелых рабочих знали, как меняется их брат, пролетарий, когда становится «начальством», мастером или бригадиром. Рабочие понимали, что все они в ЦК и обкомы не попадут, а те, кто «сядут в кресло», быстро забронзовеют. Более того, в РКРП обнаружились кандидаты технических наук и полковники запаса, которые ради того, чтобы попасть в ЦК партии, устраивались дворниками, водителями у частных предпринимателей. Подобные неучтенные факторы и привели к тому, что, менее чем за 10 лет, рабоче-крестьянская прослойка в РКРП истончилась, фактически, до нуля. Особенно динамично этот процесс пошел, когда Ельцин разрешил создать КПРФ парламентского типа. В. Подгузов «Уточним позиции» - http://proriv.ru/articles.shtml/podguzov?vs_ozdgan86

Миллионы за мазню: марксистский разбор арт-бизнеса С позиций марксистской методологии искусство не является надклассовой или мистической сферой «чистого духа». Искусство — это вид общественного производства и идеологической деятельности, неразрывно связанный с материальными условиями и классовыми отношениями своей эпохи. Необходимо проследить историческую эволюцию художественного творчества, которое на каждом этапе было подчинено логике денег и интересам господствующих классов. Искусство как ремесло и диктат заказчика Вплоть до XIX века искусство функционировало преимущественно как ремесло. Существовала четкая производственная цепочка: художник, его мастерская и заказчик. Стоимость произведения определялась не абстрактной гениальностью, а сугубо материальными факторами: размером холста и количеством фигур на нем, поскольку изображение людей было самым трудоемким процессом. И только потом — именем мастера (брендом). Договор между художником и заказчиком (церковью, аристократией или богатыми купцами) был строгим юридическим актом: оговаривались аванс, сроки, использование дорогих пигментов (например, ультрамарина) и даже степень личного участия мастера, так как основную черновую работу часто выполняли подмастерья. Эскиз утверждался заказчиком и становился неотъемлемым приложением к контракту. Художник был лишен творческой свободы в современном понимании: он выполнял коммерческий заказ, а главными критериями качества были портретное сходство и соблюдение принятых особенностей исполнения. Конфликты из-за срывов сроков или несоответствия ожиданиям (как в случаях с Уильямом Хогартом или Морисом Кантеном де Латуром) были не исключением, а системной нормой взаимодействия в сфере культурного производства. Таким образом, практически всё художественное творчество находилось в тесных рамках частных заказов. Институционализация: салон и музей Всё, как обычно, поменяла Великая французская буржуазная революция. Так, перелом в системе художественного производства начался с появления новых институтов оценки. В 1667 году во Франции была основана Королевская академия художеств, а с 1737 года ее выставки (салоны) стали публичными. Жюри из нескольких десятков академиков получило монополию на определение художественной ценности: одобрение означало взлет цен и очередь из богатых буржуа, а отказ — профессиональное прозябание в зоне ремесла. Революционным шагом стала национализация королевских коллекций во время Великой французской революции и открытие Лувра для публики в 1793 году. Искусство официально перестало быть частной собственностью монарха и было объявлено достоянием нации. Однако на практике музей стал новым идеологическим инструментом: попадание работы в музей автоматически присваивало ей статус абсолютного эталона, закрепляя канон для имущих классов как покупателей и потребителей картин. Музей и салон стали верховными арбитрами, от которых зависела рыночная судьба художника. Были и соответствующие каноны. Высшими считались картины по религиозным сюжетам или исторические полотна. Далее шли портреты. К низкому жанру относились бытовые зарисовки, пейзажи и натюрморты. В сущности они воспринимались как тренировка для фонов. Рождение полноценного арт-рынка С развитием капитализма и появлением публичных выставок возник слой людей, профессионально объясняющих невежественной публике нуворишей, что есть хорошо, а что есть плохо. Так сформировались арт-критика и фигура арт-дилера. Ключевую роль в превращении искусства в биржевой товар сыграла аукционная система. В 1766 году Джеймс Кристи в Лондоне сумел превратить аукционы из шумных рынков для банкротов в элитарные театральные представления. При феодализме художество судилось вкусами и запросами аристократии, оно было собственностью аристократии в прямом смысле: картины висели либо в поместьях и дворцах, либо в церквях. Идеологическая роль была незначительной, так как народные массы просто не видели художественного творчества — им была доступна максимум иконопись. При капитализме художество начало судиться новым классом буржуа и его вкусами. Ключевым фактором стало то, что буржуазия была лишена одного, по сравнению со своими врагами-аристократами — знатности, родовитости. Художество стало маркой, символом, посредством которого буржуазия имитировала аристократичность. Капиталисты, нувориши, разбогатевшие на колониальной торговле, но лишенные аристократических титулов, использовали искусство как инструмент покупки социального статуса. Кристи первым понял, что продается не просто холст, а атмосфера элитарности. Открытые торги создавали видимость объективной рыночной стоимости, разжигая азарт и заставляя покупателей переплачивать в угоду престижу. Именно дилеры-спекулянты начали искусственно завышать цены на произведения старых мастеров, которых становилось все меньше, а капиталы новой промышленной буржуазии росли. Рекордные продажи, такие как портрет герцогини Девоншир кисти Гейнсборо в 1876 году, показали, что цену диктует не эстетическая ценность, а спекулятивный интерес посредника, рассчитывающего на дальнейшую перепродажу. Импрессионизм и смена модели производства К середине XIX века академический салон стал крайне консервативным, отвергая новые формы. Это привело к кризису, которым воспользовался новый тип дилера, ярчайшим представителем которого стал Поль Дюран-Рюэль. Он радикально изменил модель арт-бизнеса. Если раньше художник работал под конкретного заказчика, то Дюран-Рюэль начал массово скупать работы импрессионистов, которые отвергала академия, создавая для них финансовую подушку безопасности. Это исторический сдвиг: художник впервые обрел относительную свободу от прямого диктата клиента, но тут же попал в зависимость от анонимного рынка и дилера-спекулянта. Картина перестала быть вещью, созданной под заказ, и окончательно превратилась в товар, произведенный для абстрактного покупателя, прямо как обычный товар при капитализме. Ценность произведения теперь формировалась не внутри мастерской по согласованию с заказчиком, а внутри замкнутой системы арт-сообщества, где дилер выступал одновременно и продавцом, и главным экспертом по качеству. Эта модель, отточенная на импрессионистах и успешно экспортированная на емкий американский рынок, заложила фундамент для будущего взлета цен на искусство, где эстетика окончательно уступила место коммерческой целесообразности. Американские капиталисты, отличавшиеся от европейских собратьев дурными вкусами и деревенскими манерами, скупали мазню модернистов, потому что предприимчивые дилеры рассказывали им, что это настоящее искусство и высший класс. Коммерческий успех импрессионизма подтолкнул художественную среду к бесконечным экспериментам в погоне за новизной: кубизм, фовизм, сюрреализм. Однако принципиальный разрыв с традицией произошел с приходом дадаизма и абстракционизма. В 1917 году Марсель Дюшан выставил обычный писсуар под названием «Фонтан», подписав его псевдонимом. Этим актом был провозглашен новый принцип: физическое мастерство и эстетическая привлекательность более не имеют значения. Главным становится «концепция», вложенная автором. Короче говоря, «я художник, я так вижу». И главное здесь — «я художник». Кто художник, тот и созидает искусство. Раньше человек, творящий искусство, признавался художником, а теперь всё перевернулось. И виной всему деньги. Возник острый конфликт интересов: продавец одновременно стал и главным оценщиком качества товара. Покупатель, не обладающий специальными знаниями, был вынужден слепо доверять дилеру, что создало идеальные условия для манипуляций и формирования искусственной стоимости. Никогда не догадаетесь, чем модернистское произведение отличается от классического? Прежде всего тем, что на создание классического произведения тратятся месяцы и годы, а мазать в стиле Моне, Пикассо, Кандинского можно по картине в два дня. То есть новые формы — это своеобразный переход к «конвейерному производству». Искусство как идеологическое оружие империализма Вдруг всему этому «перевороту» начал противостоять социалистический реализм, который взял лучшее из классического искусства и добавил адекватное содержание. Сразу же ярко проявилась классовая природа современного искусства, особенно в период холодной войны. Абстрактный экспрессионизм (Джексон Поллок, Марк Ротко, Виллем де Кунинг), зародившийся в США, поначалу встречался публикой и критикой нормально, то есть с насмешкой или непониманием. Художники этого направления часто были так называемыми левыми интеллектуалами (троцкистами), анархистами и критиками американского капитализма, подвергавшимися преследованиям со стороны ФБР. Однако, как сегодня доказано на рассекреченных документах, ЦРУ через сеть подставных фондов (таких как Фонд Фарфилд) и при содействии Музея современного искусства (MoMA) в Нью-Йорке, проводило масштабную операцию по продвижению американского авангарда. Цель была сугубо идеологической: противопоставить «свободное», «аполитичное» и «индивидуалистическое» абстрактное искусство США «несвободному» и фигуративному социалистическому реализму СССР. ЦРУ не платило художникам напрямую и не диктовало им, что рисовать. Оно финансировало инфраструктуру: организацию выставок, транспортировку работ, издание журналов, восхваляющих абстракционизм. Художники, ненавидевшие американское правительство, невольно стали культурным тараном в руках разведки, а их работы — инструментом духовного порабощения и идеологического давления на трудящихся. Это хрестоматийный пример того, как искусство в качестве вида идеологической деятельности подчиняется реальной политической практике господствующего класса. Финансиализация искусства и спекулятивный пузырь Когда идеологическая легитимность была создана, в дело вступил большой капитал. Переломным моментом стали аукционные торги коллекции Роберта Скалла в 1973 году. Работы, купленные у художников за сотни долларов, были проданы за десятки и сотни тысяч. Мир увидел, что искусство приносит сверхприбыль, многократно превышающую доходность традиционных инвестиций. С этого момента искусство окончательно превратилось в финансовый актив. В 1980-е годы японские корпорации использовали картины как залог для кредитов, искусственно раздувая цены. В 2000-е годы на рынок хлынули хедж-фонды, олигархи и шейхи. Появились «звезды» шокового маркетинга, такие как Дэмиен Херст и Джефф Кунс, чьи работы создаются не как акт познания мира, а как конвейерные товары, рассчитанные на максимальную капитализацию. Сегодня топ самых дорогих произведений искусства возглавляют не шедевры, прошедшие проверку временем, а работы абстрактных экспрессионистов и поп-артистов. Цена в 90 или 300 миллионов долларов за холст с брызгами краски или стального кролика отражает не эстетическое качество, а стоимость «входного билета» в закрытый клуб глобальной элиты. Для миллиардера, чье состояние исчисляется сотнями миллиардов, покупка такой работы — это способ легализации капитала, ухода от налогов и демонстрации статуса, недоступного другим. Заключение: сущность искусства Подводя итог и опираясь на марксистскую методологию, мы видим неопровержимые факты: 1. Искусство есть вид общественного производства, и современный арт-рынок – это его высшая, спекулятивная стадия. 2. Искусство есть идеологическая деятельность, и абстрактный экспрессионизм был сознательно использован как орудие культурной гегемонии империализма. 3. Искусство есть форма познания, но современный арт-бизнес целенаправленно уничтожает познавательную функцию, заменяя ее мистификацией и «концептом», оправдывающим любую бессмыслицу ради продаж. 4. Искусство обладает особым способом отражения реальности, и пренебрежение этим превращает его в суррогат. Решающий вопрос сегодня остаётся неизменным: служит ли данное направление искусства объективным интересам рабочего класса в его борьбе за власть и построение коммунизма или же оно уводит массы от этих задач? Современный арт-бизнес с его культом индивидуализма, фетишизацией капитала и отрывом от реальной общественной практики выполняет исключительно вторую функцию. Он является инструментом духовного отвлечения и легитимации неравенства. Сегодня отдельные художники пытаются вырваться из власти денег, но им не хватает прежде всего методологической грамотности и марксистского самообразования, чтобы отразить не только упадок и загнивание империализма, но и перспективы коммунизма. П. Губельман 

Про выборы #реплика Тут опять хай поднялся — портить ли бюллетень или голосовать? Писали не раз, но можем повторить. Никакой выборный орган в РФ ничего не решает. Абсолютно. Смысл выбирать кого-либо в декоративное собрание имеет некоторый резон, если это облегчает пропаганду. Чтобы избирательная кампания и прошедшие куда-то депутаты работали на пропаганду, необходима УЖЕ ГОТОВАЯ АТАКУЮЩАЯ СИСТЕМА ПРОПАГАНДЫ, А КАНДИДАТЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ГОТОВЫ ВЕСТИ ПРОПАГАНДУ НА ВЫСОКОМ ТЕОРЕТИЧЕСКОМ УРОВНЕ. Практика участия, например, РКРП в ГД в 90-х показала, что депутаты, которые у них проскочили, были не пропагандисты, а говно. Григорьев был никто, лично ничего из себя не представлял. Шандыбин был харизматичный, но глуп, как пробка. Тюлькин, проскочивший в ГД по соглашению с КПРФ, сам лично не теоретик, не пропагандист, ну не для этого цветочек рос, как депутат-пропагандист он был ни рыба ни мясо, он как аппаратчик как-то тянул издыхающую РКРП своим депутатством, но пропаганду просто не тянул. Он тупо не мог использовать свой пост для пропаганды — в то время это означало писать и говорить такие вещи, мимо которых даже буржуазная пресса не могла пройти. Но он писал и говорил унылые шаблонные фразы и не был кому-либо из пролетариата интересен. Зато заработал депутатскую пенсию. Это я говорю о тех депутатах, которые хотели (!) использовать депутатство для пропаганды коммунизма. Оказалось, что депутата иметь недостаточно — нужна и пропагандистская машина у партии, и сам депутат должен быть очень сильным пропагандистом. В РКРП ничего этого не было, а желания недостаточно. На текущий момент всё ещё хуже — нет ни пропагандистов, ни какой-либо организации за ними, и нет ни малейшего шанса кого-то протолкнуть. Получается просто бесплодное участие в цирке. Хотя не совсем бесплодное, если играть совсем от нуля. В 1999-2001 РКРП провела две предвыборные кампании (суду по дефолт-сити и Подмосковью). Обе провальные. Но в паре округов выдвигали одномандатников с тройной, фактически, избирательной кампанией, где прилагали больше усилий. И там, где больше усилий прилагали, там и партия была известней, и за блок проголосовали лучше (процентов на 20%) относительно других округов. Даже самая хреновая предвыборная кампания не в ноль работает на пропаганду, если прилагаются усилия (раздача/расклейка листовок/точки по продаже газет/пикеты/сбор подписей живой, а не покупка и не подделка подписных бюллетеней и т. д.). Другое дело, что соотношение усилий и результата таково, что бросать на это силы — это как топить печку ассигнациями. Только от полной безвыходности. Вместо этого надо повышать КАЧЕСТВО КАДРОВ. Прежде всего — идейно-теоретическую, литературную. Если человека куда в органы «народного представительства» и толкать, так только того, кого будут читать и слушать массы, кому есть что сказать, и который умеет умно, остро, содержательно бороться с буржуазной ИДЕОЛОГИЕЙ И ПОБЕЖДАТЬ ТЕОРЕТИЧЕСКИ БУРЖУАЗНЫХ ИДЕОЛОГОВ. То есть самостоятельно руководить идеологической работой по обслуживанию думских инфоповодов. А РКРПшные депутаты занимались тем, что пытались «помочь рабочим побастовать» с помощью депутатского мандата. И где эти облагодетельствованные рабочие? Хоть один стал коммунистом? К тому же и депутатский мандат не помог — все стачки были вдрызг проиграны. И занимались не тем, и занимались безуспешно. Любой из тех депутатов, даже самоназывающихся коммунистами, которых сейчас удастся протолкнуть, ничего лучше не изобразит. КПРФ уже даже и не косплеит не то что РСДРП, но и КПСС, и даже для РСДРП(м) они сильно правые, их даже Мартов с собой в один сортир срать не взял бы. Призывы пойти и попортить бюллетень, типа подать власти обратную связь, бессмысленны. Во-первых, правительство и класс буржуазии давно не пользуется этим видом обратной связи в силу политической деморализации широких масс после протестных крушений 90-х и 2000-х, во-вторых, правительство жёстко связано с интересами очень конкретных и очень крупных промышленно-финансовых групп, которые консолидировались настолько, насколько можно для капиталистов, и выступает политическим монолитом. Степень свободы действий там очень невелика. Даже если вдруг зам премьера осознает, что «народ волнуется», то ему придется пробиваться не только через премьерско-президентские мозги, но и через мозги всяких супер-Кабанычей российского бизнеса. А там лобовая броня похлеще танковой, судя по тому, как они ведут войну, и как они реагируют на сигналы военных снизу. Потому визит в избирательную урну оправдан более как просто прогулка засидевшегося в интернетах, который решил посветить Че Геварой на майке. Одним словом, если хочется пройтись — можешь проголосовать. Не хочешь — возьми и проработай вопрос о трансформации государственно-монополистической организации производства в общественную собственность. Потому что когда мы победим, это практически первое, что нам надо будет осуществить. Иван Шевцов

Почти материализм Фейербаха. Реферат Введение Мало кто из левых сейчас не знает трех источников, трех составных частей марксизма. На сегодняшний день слова французский социализм, английская политэкономия и классическая немецкая философия так или иначе знакомы левым, по крайней мере тем, кто прочел работу Ленина «Три источника и три составных части марксизма». Однако, заучить эти мудреные словечки спустя тридцать с лишним лет поражения социализма в СССР внезапно оказалось недостаточно для того, чтобы синтезировать марксизм в своей голове, как это делали классики марксизма. Являясь источниками марксизма, французский утопический социализм, английская классическая политэкономия и классическая немецкая философия уже «внутри» марксизма меняют свое качество, переставая быть самими собой в прежнем виде. Данную работу я бы хотел посвятить работе Людвига Фейербаха «Сущность христианства», его воззрениям на религию, его материализму и материализму Маркса, ибо эти вопросы остаются (почему-то) до сих пор неразрешенными внутри левых голов, результатом чего из года в год мы имеем хвостизм и меньшевизм среди левых. 1 В своей книге «Сущность христианства» Людвиг Фейербах проводит анализ христианской религии через призму антропологии. Выбор пал именно на христианскую религию, потому как, по мнению Фейербаха, христианство представляет собой самую показательную религиозную систему с точки зрения проработанности, детализированности, а также соответствия духу религии в целом. То есть христианство, как частное проявление, наиболее приближено к религии, как общей сущности. Центральное положение, красной нитью пронизывающее всю книгу, можно сформулировать следующим образом: «Бог есть зеркало человека». Автор планомерно доказывает создание бога человеком по своему образу и подобию, вопреки всем известному выражению. Бог есть креатура человека, а не наоборот, человек почувствовал необходимость в боге и создал его, вдохновляясь самим собой, рисуя его со своей натуры. Но зачем вообще человеку создавать себе бога? Фейербах отмечает, что человеческая сущность есть высшая сущность, так как человек наделён разумом и мышлением, что позволяет ему, как форме материи, отражать в своем сознании другие формы материи. Правда, животные тоже реагируют на внешнюю среду, приспосабливаются, меняются, эволюционируют, но происходит это стихийно и несознательно, а потому медленно. Не то в человеке. Человек, наделённый органами чувств, разумом и памятью, способен отражать внешнюю среду на куда более высоком уровне. Благодаря мышлению и памяти человеку доступна такая роскошь, как теория, то есть предельно высокая ступень отражения реальности. В сумме все это позволяет человеку подчинить своей воле природу, как низшую по отношению к себе сущность, встать как бы над ней и обратить ее на свою пользу. Но это, как понятно из рассуждений Фейербаха, есть лишь человеческая потенция, которая лишь МОЖЕТ быть осуществлена. Стоит отметить, что в своем сочинении Фейербах игнорирует способность к труду и преобразованию окружающего мира как отличительную черту человека. Далее мы убедимся, что это игнорирование неслучайно. Древний человек был слаб, слаб по причине незнания законов природы и собственного человеческого общежития. Его разум ещё не смог покорить эти законы и поэтому он сам был подвластен им. Человек чувствовал свою скованность материальным миром, то есть, природой и в то же время осознавал потенциальное бесконечное могущество своего разума. В результате этого вопиющего несоответствия человек расщепляет свою сущность на две — собственно человеческую и божественную —, первая из которых оставалась, как понятно, его сущностью, а вторая была прообразом того, чем должна была являться человеческая сущность, освобожденная от кандалов материального мира, воспарившая над всей рутиной и всеми земными условностями, доселе тяготившими человека. Выходит, что человек создал себе бога — зеркало —, всматривается в него, чтобы увидеть самого себя. Фейербах справедливо подмечает эгоистический характер монотеистической религии. Язычники, что наглядно демонстрировали греки, в боге видели прообраз природы, а потому, прославляя своих богов, они прославляли природу. В монотеистической же религии человек прославляет бога, чествует его, воспевает его, задним умом понимая, что все лавры в конечном счёте адресованы ему самому. Человек заставляет бога любить себя и таким окольным путём он выражает собственную любовь к себе. Он хочет быть любимым и дарует себе такую опосредованную любовь. Человек хочет подчинить себе природу, но, будучи сам не в состоянии этого сделать, представляет, будто бог создал природу ДЛЯ человека, то есть уже подчинил её человеку, сделал её придатком человека. Кстати, сама идея создания мира для человека во многом обнажает для нас сущность монотеистической религии. Суть монотеизма состоит в антропоцентризме. Человек не может пока что подчинить себе природу, встать над ней, поэтому он представляет, будто есть существо, могущее это сделать, которое он наделяет любовью к самому себе. Цель деятельности бога заключается в человеке, иначе человеку незачем было бы молиться ему, просить о божьем промысле. Поэтому бог создал весь мир, опосредованно, через себя подчинив его человеку, последнему нужно только помолиться. Это все тешит сердце человека, разум которого видит всю жестокость и несправедливость земной жизни, положения человека в этом мире. В конце концов, человек хочет избавиться от всех недостатков своей земной жизни и придумывает рай — идеальный мир, в котором нет горя. Из этого следует то, что христианин будет изо всех сил желать смерти, приближать конец бренной жизни и начало вечной, блаженной жизни. И эта следующая жизнь на небесах будет лишена всех недостатков и невзгод прошлой жизни. Однако желание смерти есть по сути своей желание бессмертия, то есть вечной жизни на небесах, а желание бессмертия в раю есть в сущности… желание продлить и увековечить ЗЕМНУЮ жизнь, очистив её от всего отрицательного, а это, в свою очередь, говорит о том, какую цену имеют радости земной жизни. И снова человек, только что вознёсшийся в божественные эмпиреи, пикирует обратно на землю точно так же, как он возвращается к самому себе, думая о боге. Получается эдакое отрицание отрицания: человек в религии уходит от себя к богу — первое отрицание, но постольку, поскольку деятельность бога направлена на человека, индивид логически возвращается к себе — отрицание второе. Как написано выше, бог есть зеркало человека. Человек же соединяет в себе две, пишет Фейербах, сущности: разум и сердце. Благодаря разуму человек поступает с сознанием закона, необходимости, правила, даже если это идёт вразрез с его собственными желаниями, чувствами. Значит, разум есть нечто сверхчеловеческое, нечеловеческое. Фейербах пишет, что разум есть достояние рода. Но бог не может быть прообразом лишь сущности разума, иначе бы человек был лишён возможности просить, вымаливать у бога чуда, был бы невозможен божий промысел. Бог был бы сродни нелицеприятному, неподкупному судье, которому безразлична личность подсудимого. Поэтому человек наделяет бога сердцем, заставляет бога любить себя, то есть проецирует собственную любовь и жалость к себе на бога. По причине своей любви к человеку бог нарушает законы природы, насыщает голодных, исцеляет безнадежно больных, воскрешает мёртвых. И эти действия бога есть не что иное, как насмешка над всеми законами природы, как показатель того, что бог без труда может вмешиваться в любые процессы в природе, нарушать любые законы физики, химии или биологии. В этом всем прослеживается все то же желание человека освободить свою сжатую объективными условиями сущность, дать ей возвыситься над всем бренным миром, пусть даже и через бога. Собственно, сам мир для человека религиозного приобретает характер чего-то преходящего, чего-то, что может исчезнуть через день, год или пару лет, после чего человеческая сущность освободится от клетки объективной реальности и вознесется к богу. По итогу эта дихотомия разума и сердца, содержащаяся в человеке, приводит религию к идее дробления бога на бога-отца и бога-сына, первый из которых знаменует разум, а второй — сердце или, вернее, любовь. Христос, олицетворяющий любовь бога к человечеству, будучи богом, то есть совершенным существом без потребностей, спускается на землю (хотя для него нет вообще никакой необходимости!) и страдает за человечество. Какое самопожертвование! То есть совершенное существо, мало того, что опустилось до уровня простых смертных (тем самым их возвысив до своего уровня), так ещё и страдает за этих самых смертных! Вот апогей христианской эгоистической любви, они заставляют ради себя страдать бога, пишет Фейербах. По сути же, заставляя бога страдать, христиане предполагают у него сердце, ибо бессердечный неспособен страдать; предполагая у бога сердце, христиане предполагают у него чувство; предполагая у бога чувство, христиане лишь хотят сказать, что чувство — божественно. То есть религиозное представление есть лишь перевернутое истинное положение дел. И снова божественные сущности и определения на поверку оказываются вполне себе человеческими, возведенными в ранг божественных. Фейербах весьма убедительно доказывает недовольство человека его реальной жизнью, ставшее причиной его эскапизма в мир религиозной фантазии. Человек на земле — человек нуждающийся, зажатый обстоятельствами, несчастный; человек в раю (у бога) — человек свободный, блаженный, счастливый. Поэтому рай — это та же Земля, но без всех ее недостатков и отрицательных сторон, а человек в раю — это человек, освободившийся от всех трудностей земной жизни. Короче говоря, религия в понимании Фейербаха есть некая иллюзия, призванная прикрыть неприглядную реальность. Эта иллюзия смягчает отрицательные моменты в жизни и подчеркивает положительные. Эта иллюзия отвечает всем скрытым желаниям человека. 2 Эти и многие другие рассуждения в книге «Сущность христианства» Л. Фейербаха детально описывают его оригинальный антропологический анализ христианской религии. Однако, как справедливо отмечает Маркс в «Тезисах о Фейербахе», Фейербах отрывает человека, в котором ищет причину появления религии, от всех общественных отношений, которые и создают каждого отдельного члена общества. Поэтому он вынужден прибегать к таким абстрактным и отвлеченным понятиям, как «род», «индивид». Поэтому Фейербах растворяет человека в абстрактном «роде», лишает его всех определений, замораживает его для того, чтобы спасти себя от неминуемо последующего вывода о том, что положение вещей нуждается в коренном изменении: «…Фейербах никогда не достигает понимания чувственного мира как совокупной, живой, чувственной деятельности составляющих его индивидов и вынужден поэтому, увидев, например, вместо здоровых людей толпу золотушных, надорванных работой и чахоточных бедняков, прибегать к «высшему созерцанию» и к идеальному «выравниванию в роде» т. е. снова впадать в идеализм как раз там, где коммунистический материалист видит необходимость и вместе с тем условие преобразования как промышленности, так и общественного строя.» — Немецкая идеология. Абстрактного человека не изменишь — в нем нечего менять, потому что в нем нечему меняться. Он пуст, как чистый лист бумаги. Те немногие определения, которыми Фейербах изредка наделяет человека, сами по себе являются в философии Фейербаха абстрактными и идеальными: вера, любовь, дружба. Лишь рассуждая о половом отношении, Фейербах указывает на наличие у человека пола. Но даже тут он ограничивается лишь этим, не углубляясь в конкретные детали семейных отношений. Да, конечно, Фейербах сравнивает ортодоксальных, ранних христиан со своими современниками, однако он не привязывает ни одних, ни других к тем объективным условиям, в которых они жили. Даже то различие между ними, на которое Фейербах указывает, состоит лишь в разном понимании и толковании христианства (опять же, без указания причин этих разночтений). Во всём остальном для Фейербаха существует раз и навсегда данный христианин со своей раз и навсегда данной христианской религией, никак не связанные со своими условиями существования. Но главное, что характеризует Фейербаха, как домарксистского философа, — это его понимание действительности, которая поддается лишь созерцанию, и ни в коем случае не преобразованию. Фейербах, как домарксистский философ, не допускает мысли о том, что и люди сами являются демиургами своих обстоятельств. Как точно отмечал Энгельс, для Фейербаха человек представляет собой чувственный предмет, а не чувственную деятельность. Ведь неспроста Фейербах превозносит человеческую способность созерцать и игнорирует способность к труду, то есть преобразованию окружающей среды. Потому что в таком случае придется признать, что человек способен не только созерцать мир, но и изменять его. А в таком разе нельзя было бы ограничиться просто другим взглядом или созерцанием, в таком разе нужно было бы деятельно менять условия существования, а это противоположно всему, что составляет ядро философии Фейербаха. Фейербах выводит потребность человека в боге, как продукт противоречия потенциала человеческой сущности и фактическим положением человека в природе и мире, однако, по возвращению с небес на землю не спешит разрешить это противоречие. Все, что Фейербах может предложить читателю — это созерцать мир, просто не через призму религии. Мир можно изменить, но не деятельностью, не практикой, а просто другим взглядом на него, вот в чем смысл изложенного Фейербахом. Живите, как жили, но без религиозного мистицизма. Радуйтесь вещам, но не придавайте им божественного происхождения. И не вздумайте их менять! Кстати, нечто подобное теоретическим выкладкам Фейербаха мы наблюдаем в современном левом движении, представители которого заражены экономизмом и хвостизмом. Закостеневший схематизм мышления не позволяет экономистам отличить человеческий мир, в котором общественное сознание является надстройкой над общественным бытием, от мира природы, в котором все происходит механически и который устроен в разы проще. Хорошо заучив положение о первичности материи над сознанием, левые совершенно упускают из виду то, что и сознание само по себе является формой материи. По логике экономистов и хвостистов партия должна следовать за пролетариатом, а не вести его за собой. Пролетариат же сам по себе способен лишь на ограниченную экономическую борьбу и, таким образом, круг, из которого экономисты и хвостисты никогда не смогут выйти, замыкается. Ложные утверждения о том, что сознание и материя не однородны, а бытие в одностороннем порядке определяет сознание, возвращает современных левых на уровень стихийных материалистов, которые потому и проиграли идеалистам, что не могли объяснить отношение мысли к действительности и сознания к материи. Точно так же и Фейербах не понимает, что сознание есть форма материи, и потому ему невдомёк, что сознание, как надстройка, может оказывать обратное влияние на базис. А поэтому руководствоваться фейербаховским, с позволения сказать, материализмом не могли в 19 веке Маркс с Энгельсом, в 20 веке Ленин со Сталиным и тем более не могут сейчас, в 21 веке современные коммунисты. Заключение Религия — сон человечества о лучшей жизни, Фейербах достаточно убедительно доказал это, но ему не хватило добросовестности для того, чтобы приняться за дело пробуждения. Фейербах видит, каким недугом является религия для человечества, видит, как она пагубна. Более того, Фейербах понимает, как плачевно положение человечества в целом, ведь если бы не так, то человеку незачем было выдумывать бога, но постольку поскольку Фейербах не допускает радикальных изменений (и тем более революционной борьбы), он не может предложить ничего, кроме иного взгляда на вещи, иного ощущения, иного созерцания мира. Энгельс писал, что Фейербах не понял событий 1848 года, и произошло это потому, что он восстановил материализм в своих правах, но отбросил гегелевскую диалектику с ее революционным характером, обезоружив свой материализм. Выше было написано, что человек — есть высшая сущность, хоть и скованная в конкретный период времени объективными условиями существования, то есть ещё не выделившаяся из мира природы. Фейербах понимает это, но он не понимает того, что называть современного ему человека «состоявшейся» высшей сущностью рановато, это есть идеализм. Он не понимает того, что для окончательного выделения из мира природы человек должен избавиться от всех животных атавизмов, а сделать он это может, только став человеком не номинально, а фактически, то есть став существом общественным, а это возможно лишь при условии наступления коммунизма. Но Фейербах не хочет иметь дела с деятельным изменением человечества, он освобождает себя от этой обязанности, придав человеку абстрактный вид, смешав древнего и дикого человека с человеком будущего. Вследствие этого, для него нет необходимости что-либо менять, ему остаётся лишь предложить перестать видеть во всем «туман мистицизма». Повторюсь, Фейербах — домарксистский философ, и по этой причине, отвечая на вопрос «что делать?», он ограничивается лишь парой слов в заключении «Сущности христианства»: «Поэтому стоит изменить обычный ход вещей, чтобы придать обычному значение необычного и озарить жизнь как таковую религиозным смыслом.» Да, обычный ход вещей действительно стоит изменить. И изменить его можно, если перестать лишь различным образом его объяснять и взяться за дело его изменения. И это изменение единственно возможно при том условии, что человечество выстроит из имеющихся у него знаний теоретически непротиворечивую картину мира и общества, то есть науку, и вооружится ей в своей революционной практике. Фейербах и все предшествующие ему философы вольно или невольно отрывались от практического изменения мира, прямо отрицая его возможность, как средневековые богословы, или умалчивая о нем, как Фейербах, и потому ограничивались скромным созерцанием и объяснением этого мира. Заслуга Маркса и Энгельса состоит в том, что они раз и навсегда изменили это бездеятельное отношение к теории, заложив фундамент полноценной непротиворечивой теории – марксизма. Такая теория должна быть неразрывно связана с практикой, и только это обеспечит поступательное движение человечества к действительному освобождению от оков материального мира. Тогда человек сможет по праву считаться венцом природы, потому как он возвысится над природой. И этот человек, человек будущего сможет гордо назвать себя человеком в полном смысле этого слова. М. Миллер

Культурная революция и идеализм в физике #статья Защита материализма в физике в рамках Великой пролетарской культурной революция подвергала критике эйнштанианство и другой идеализм в естественных науках. Кампания критики теории относительности не была стихийным выступлением некомпетентных масс; она представляла собой тщательно спланированную интеллектуальную операцию, инициированную на высшем партийном уровне. Уже в 1970 году при Китайской академии наук было создано специализированное учреждение по критике теории относительности, которое начало выпускать периодический бюллетень «Обсуждение проблем теории относительности». Философский фундамент этой критики опирался на ленинскую работу «Материализм и эмпириокритицизм». Главным обвинением, выдвинутым против Эйнштейна, было то, что его теория целиком построена на философских принципах махизма (эмпириокритицизма), которые были окончательно разоблачены еще в начале века. Критики утверждали, что эйнштейновский операционализм, в частности определение одновременности через процедуру синхронизации часов с помощью световых сигналов, низводит пространство и время до статуса субъективных ощущений или условных соглашений наблюдателя. В опубликованной в 1970 году статье «Критика релятивизма Эйнштейна», подготовленной Революционной критической писательской группой Фуданьского университета, прямо утверждалось, что принцип постоянства скорости света является не объективным законом природы, а «субъективной выдумкой» Эйнштейна, а его концепция относительности одновременности представляет собой не что иное, как релятивистскую теорию истины, стирающую грань между объективной реальностью и человеческим восприятием. С точки зрения диаматики, пространство и время суть объективные, абсолютные формы существования материи, не зависящие от того, наблюдает ли за ними кто-либо или нет. Любая попытка связать свойства пространства и времени с системой отсчета или движением наблюдателя является рецидивом субъективного идеализма. Ярким примером вспыхнувшей полемики была деятельность математика Цинь Юаньсюня, который в 1973 году выпустил брошюру «Пространство и время», а в 1975 году опубликовал в журнале «Физика» статью «Теория пространственно-временной симметрии при условиях равномерной скорости». Цинь заявлял, что его теория позволяет понять истинную природу пространства и времени, отказавшись от «спорного эйнштейновского предположения о неизменности скорости света». Он пытался построить модель, которая допускала бы сверхсветовые явления, переменную скорость света и даже ненулевую массу покоя фотона, утверждая, что теория Эйнштейна является лишь частным приближением его собственной, более общей системы. В том же 1975 году в журнале «Физика» была развернута дискуссия, в которой теоретик из Института физики Китайской академии наук Чжу Чжуньюань опубликовал рецензию на работу Циня. Чжу, с одной стороны, подтвердил необходимость беспощадной критики реакционных философских идей Эйнштейна, но с другой стороны, подверг разгрому попытку Циня заменить одну математическую формализацию другой, указав на физическую неясность, логическую противоречивость и полный отрыв новой теории от реальных оптических и электромагнитных явлений. Параллельно развивалась критика, направленная против самого понятия фундаментальных физических ограничений. В 1975 году в журнале «Физика» появилась статья Хуан Чжэнсиня «Критика эйнштейновской «теории предельной скорости света»». В основе этого выступления лежала классическая диалектико-материалистическая аксиома о бесконечности материи и ее движения. Хуан аргументировал, что утверждение о существовании абсолютного, непреодолимого предела скорости (скорости света) является метафизическим ограничением, искусственно навязанным природе. С точки зрения диаматики, развитие материи безгранично, и любая попытка установить окончательный, вечный предел есть признак идеализма и теологического мышления, свойственного буржуазной науке, которая боится признать безграничные возможности человеческого познания и преобразования природы. В общем, в Культурной революции теория относительности была предана анафеме за разрушение основ пространства и времени. А квантовая механика, конкретнее ее копенгагенская интерпретация, была обвинена в еще более тяжком грехе: в отрицании объективной реальности материального мира. В то время как Эйнштейн критиковался за релятивизм, Нильс Бор и Вернер Гейзенберг были привлечены к марксистскому революционно-философскому трибуналу за агностицизм. Микромир, и без того являвшийся источником глубокого онтологического беспокойства для классического естествознания, превратился в новую арену, где фундаментальные аксиомы диаматики защищались от идеализма. Ядром этой критики стало отношение копенгагенской школы к акту измерения. Копенгагенские физики утверждали, что на квантовом уровне невозможно отделить наблюдаемый объект от измерительного прибора, и что частица не обладает определенными свойствами до момента измерения. Для китайских марксистских критиков 1970-х годов это был не тонкий эпистемологический нюанс, а вопиющее объявление субъективного идеализма. В статьях, публиковавшихся в журнале «Физика» и выпускавшихся группами революционной критики Пекинского педагогического и Нанкинского университетов, утверждалось, что возведение акта наблюдения в ранг фундаментального физического фактора равносильно утверждению того, что сознание (или направленный им макроскопический прибор) диктует материи её состояние. Этот подход был назван «копенгагенским туманом» — агностической завесой, намеренно наброшенной на материальный мир, чтобы скрыть его истинную, объективную природу от глаз пролетариата. Подвергался критике и принцип дополнительности Бора. Он постулирует, что объекты обладают взаимодополняющими свойствами (например, корпускулярным и волновым поведением), которые не могут быть наблюдаемы одновременно, но оба необходимы для полного описания. Идея взаимоисключающих, но сосуществующих свойств была вскрыта как антиматериалистическая и антидиалектическая, хотя по форме и напоминающая тождество и единство противоположностей. Её заклеймили как проявление реакционной философской концепции «объединения двух в одно». В идеологическом лексиконе Культурной революции «объединение двух в одно» было ересью классового примирения, прямо противоположной фундаментальному диалектическому закону председателя Мао «единое делится на два». Критики утверждали, что волна и частица — это не просто дополняющие друг друга аспекты, а антагонистические противоречия, которые должны бороться и в определенных условиях переходить друг в друга. Объявляя их мирно сосуществующими и взаимоисключающими, Бор, по мнению идеологов, проповедовал эклектику и софистику, тем самым предоставляя «научное» обоснование буржуазному классовому компромиссу и попыткам спасти загнивающую капиталистическую систему. Кроме того, методологическая опора копенгагенской школы на позитивизм — ее строгий отказ обсуждать физическую реальность «за» результатами эксперимента и фокус исключительно на вероятностях наблюдаемых исходов — был приравнен к эмпириокритицизму. Критики, включая Шанхайскую писательскую группу по критике естественных наук, утверждали, что этот позитивизм является сознательным отступлением от материализма. Запрещая физикам задавать вопрос о том, что делает электрон, когда за ним не наблюдают, копенгагенская интерпретация, как считалось, ограничивала человеческое познание ощущениями и экспериментальными протоколами. Это, по их словам, было эпистемологическим тупиком загнивающей буржуазии, философии, которая утратила веру в безграничный прогресс человеческого познания и стремилась запереть науку в узких рамках сиюминутного, прагматического опыта. Подвергался критике также идеализм в космологии и термодинамике. Прежде всего речь шла об идее конечности вселенной и её смерти. Особое место занимала критика термодинамики, и в первую очередь — второго начала, из которого следовал концепт «тепловой смерти Вселенной». Еще Фридрих Энгельс в «Диалектике природы» указывал на реакционность этого вывода, но китайские критики 1970-х годов пошли гораздо дальше классиков. В 1975 году шанхайская группа по критике естественных наук, выступавшая под коллективным псевдонимом, опубликовала в журнале программную статью, в которой подвергла сомнению не только эсхатологические выводы, но и сами законы сохранения. Критики утверждали, что «тепловая смерть» является не чем иным, как проекцией пессимизма и упадочничества загнивающей буржуазии на языке физики. Капитализм, переживающий свой закат, неизбежно порождает науку, которая видит будущее лишь как медленное угасание и достижение мертвого равновесия. Теория Большого взрыва была подвергнута уничтожающей критике как замаскированный креационизм. Идея о том, что вселенная имела начало во времени, то есть была сотворена из сингулярности, расценивалась как прямая уступка религии. Критики утверждали, что эта теория является продуктом научной беспомощности и метафизического ограничения. Экстраполяция локальных наблюдений, таких как закон Хаббла о красном смещении, на всю бесконечную Вселенную сравнивалась с попыткой слепого ощупать солнце и сделать выводы о всей звездной системе. Для материалиста вселенная не может иметь ни начала, ни конца; она была бесконечна в пространстве и вечна во времени, а любые попытки замкнуть ее в рамках конечной математической модели являются проявлениями классовой борьбы. Не меньшей критике подверглась и стационарная модель вселенной с её идеалистической сутью: постулирование непрерывного рождения материи из ничего для поддержания постоянной плотности расширяющегося пространства. И здесь, и там усматривался один и тот же реакционный грех — нарушение фундаментального материалистического принципа о неуничтожимости и несотворимости материи. Обе космологические теории были объявлены двумя сторонами одной медали, порожденной кризисом западной науки, которая, утратив способность постичь подлинную диалектику бесконечного космоса, мечется между теологическим началом и метафизическим ничто. И в чём, как говорится, они были не правы? Не избежали участи и новейшие на тот момент астрофизические концепции, в частности теория гравитационного коллапса и черных дыр. Теория черных дыр, описывающая ситуацию, когда гравитационное притяжение полностью подавляет все остальные силы, приводя к образованию сингулярности, где пространство и время теряют свой физический смысл, была объявлена грубым нарушением диалектики. Критики утверждали, что эта концепция ведет к отрицанию объективной реальности материи и, по сути, описывает конец света и абсолютный тупик. В публицистике того времени черные дыры прямо назывались «образцом буржуазной лженауки», которая своим акцентом на катастрофическом коллапсе и необратимом исчезновении материи лишь отражает страх империалистического мира перед неизбежным крахом собственной системы. В марте 1978 года Дэн Сяопин провозгласил знаменитый тезис о том, что «наука и техника являются первичной производительной силой». Этот прагматичный лозунг, к сожалению, стал могильным камнем для кампании по критике идеализма в физике. В 1979 году в Китае был впервые опубликован полный трехтомный сборник «Избранных произведений Альберта Эйнштейна», подготовленный группой физиков во главе с Сюй Лянъином — ученым, который в годы Культурной революции тайно хранил рукописи и материалы, рискуя собственной свободой. Официальные «группы по критике относительности» при Академии наук были распущены. Философия диалектического материализма претерпела радикальную трансформацию: вместо того чтобы служить дубиной для разгрома буржуазных теорий и идеализма, она была обязана доказать, что такие явления, как квантовая запутанность, на самом деле блестяще подтверждают ленинский тезис о всеобщей взаимосвязи и взаимозависимости явлений природы. Примерно так, как это делалось у нас. Критика современной физики с позиций классического марксистско-ленинского материализма не исчезла бесследно; она маргинализировалась, уйдя из стен академических институтов в пространство любительской науки, интернет-форумов и околонаучной публицистики. Сегодня этот феномен в Китае известен под термином «минкэ» (сокращение от «народные ученые»), а его идеологический каркас точно воспроизводит аргументацию 1970-х годов, лишь с поправкой на современные открытия. Современные критики, опирающиеся на наследие Энгельса, Ленина, Сталина и Мао, выдвигают ряд устойчивых претензий к фундаментальной физике, которые можно встретить в специализированных блогах, на платформах вроде Zhihu или в самостоятельно изданных брошюрах. Во-первых, это непримиримая борьба с копенгагенской интерпретацией квантовой механики, которая по-прежнему клеймится как «субъективный идеализм» и «махизм». Адепты этого взгляда утверждают, что вероятность и неопределенность являются не свойствами микромира, а лишь свидетельством неполноты наших знаний, и что за квантовой дымкой скрываются жесткие, детерминированные, причинно-следственные связи, соответствующие диалектике. Они часто цитируют ленинское утверждение о том, что электрон так же неисчерпаем, как и атом, используя его как доказательство того, что отказ от классических траекторий есть капитуляция перед непознаваемым. Во-вторых, сохраняется стойкое неприятие релятивистской концепции пространства-времени. В трудах современных «минкэ» регулярно возрождается идея светоносного эфира как материального субстрата, обеспечивающего абсолютную систему отсчета. Отказ от эфира и признание относительности одновременности расцениваются как предательство принципов объективного материализма, ведущее прямиком к солипсизму. Нередко можно встретить утверждения, что теория относительности была намеренно сфальсифицирована или раздута западным научным истеблишментом для создания мистического барьера, скрывающего истинную, механистическую простоту мироздания. Наиболее ярким и резонансным примером стал скандал 2021 года, связанный с профессором Яньшаньского университета Ли Цзыфэном. Он выдвинул свой исследовательский проект на соискание провинциальной научно-технической премии. В аннотации проекта прямо заявлялось о намерении «придерживаться материалистического взгляда на пространство, время, качество и энергию, развивать ньютоновскую физику и использовать марксистскую философию для опровержения теории относительности Эйнштейна». Ли Цзыфэн аргументировал свою позицию тем, что теория относительности якобы противоречит диалектическому материализму, в то время как его собственная модель возвращает физику к здоровым абсолютным категориям. Хотя Китайская ассоциация науки и техники и академическое сообщество решительно отвергли эту заявку, заявив, что теория относительности многократно подтверждена экспериментально и не может быть опровергнута философскими декларациями, сам факт появления такой номинации от действующего университетского профессора продемонстрировал, что дух культурной революции все еще находит отклик в отдельных уголках научного сообщества. А. Машин 

К вопросу о нейросетях #статья «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны», — сказал Ленин. Это гениальная формула прогресса человеческого общества до эпохи зрелого коммунизма! Первое, что она утверждает: достижение полного, зрелого коммунизма возможно только через диктатуру работающего (рабочего) класса, через победы в классовой борьбе и изживание классовых отношений системой убеждений, просвещения, культурничества и принуждения = Советская власть. Второе, что она утверждает: первое дополняется повсеместным развитием высшей техники и передовых технологий = электрификация всей страны. Техника и технологии появились вместе с человеческим обществом. Человеку свойственно совершенствовать орудия труда, материалы, окружение, предметы обихода и всё, до чего у него дотягиваются руки и на что хватает фантазии. Только так мы приспосабливаемся и выживаем, преобразуя природу и себя. В первобытной древности развитие технологий было сильно стеснено разобщённостью человеческих обществ, отсутствием письменности и общим низким уровнем культуры. В рабовладельческих и феодальных обществах технологии развивались на службе прежде всего военного и торгового дела и капризов имущих, правящих классов. Экономический строй капитализма сформировался и быстро захватил всю планету, потому что денежные сокровища стало можно быстро приумножать, соединяя рабочую силу с индустриальной техникой. Ремесленное производство с высочайшим индивидуальным мастерством и долгим штучным производством уступило место фабрике со станками, агрегатами, машинами с относительно простой организацией массового труда и быстрым цеховым, штамповочным, конвейерным производством. В этом смысле капитализм развивал технику и технологии в сто раз быстрее не только в аспекте грандиозных строек, побрякушек, истребления, грабительства, каботажного и морского мореплавания, но и всего материального производства в целом. Капитализм развил науку и технику, аграрное и промышленное производство, превратил отсталые крестьянские массы в пролетариат, глобально соединил людей и т.д., то есть поднял производительные силы до небывалой ранее высоты. Капитализм развил науку и технику в качестве материальной подготовки перехода к коммунизму. Но всё это делалось из соображений прибыли, из стремления превращать жизни, пот, страдание большинства в праздность, роскошь и извращения меньшинства. Всё это делалось в анархии борьбы, через обнищание крестьян, войны, геноциды, кризисы и рукотворные катастрофы. Уже сегодня технологии, например тот же интернет, с помощью которого вы читаете эту статью, не соответствуют уровню развития производственных отношений капитализма. Интернет при капитализме возник как военная технология и получает развитие прежде всего как средство торговли (не только непосредственно как торговая и рекламная площадка, но и как способ денежных транзакций, банковских операций и повышения мобильности денег и капиталов). Возможности интернета, то есть прямого цифрового соединения между людьми, сообществами и концентрации информации, на много порядков превышают жалкие потребности примитивного капиталистического общества. Интернет, как и другие передовые технологии, возникшие в эпоху загнивающего капитализма, намного опережает своё время и не используется рационально. Анализ развития технологии последних лет позволяет утверждать, что будущее технологий — за повсеместной компьютеризацией вещей и процессов, прежде всего средств и орудий производства, но также и всего остального, через внедрение нейросетей. Иными словами, электрификация всей страны — это нейросетификация всего и вся, всех компонентов материального производства, распределения и потребления. Об этом свидетельствует также и план 15-й пятилетки КНР, согласно которому в 90% секторов экономики будет внедрён ИИ. С точки зрения КПК, ИИ — главная движущая сила нового витка научно-технической революции и промышленного переворота. А «искусственный интеллект» сегодня — это модели нейросетей. Из выступления Си Цзиньпина на «Всемирной конференции по ИИ» 2026 года: «В условиях стремительных и тектонических перемен глобального масштаба полным ходом развертывается новый виток научно-технической революции и индустриальных преобразований, во всем мире наблюдается беспрецедентно высокая активность технологических инноваций ИИ. Интеллектуальные технологии, способные наладить взаимосвязь всего сущего, развивать взаимодействие человека и машин, характеризующиеся межотраслевой интеграцией и совместным использованием, накладывая друг на друга, высвобождают огромную энергию, открывают колоссальные возможности, представляют в то же время вызовы для управления. Человеку приходится напрямую отвечать на вопросы нашего времени: Как выстраивать отношения с машинами, которые начинают мыслить? Как гарантировать безопасность при внедрении алгоритма в принятии решений? Как восполнять пробел управления для урегулирования столкновения между технологиями и этикой? Как добиваться всеобщего блага в условиях постоянного роста разрыва? Перечисленные выше вопросы заслуживают глубокого изучения и ждут совместного ответа всего мирового сообщества. Китайская сторона исходит из того, что все страны должны придерживаться принципа „человек превыше всего, ИИ во благо и во имя прогресса“, ИИ должен служить одним из стимулов совместного процветания и всеобщей безопасности, необходимо сообща создать справедливую и рациональную систему глобального управления ИИ». Разумеется, на Западе и у нас капиталистическая экономика, буржуазная власть, конкуренция и в целом частные отношения собственности превратят данный процесс технологического развития в цифровую кунсткамеру. Продуктивность, удобство и разумность будут соседствовать с дебилизацией, контролем и извращениями. В плане технологического прогресса Китай, как социалистическое государство, впервые в истории получает возможность в одиночку обогнать весь капиталистический мир. Советский Союз такой возможности не имел в силу объективных причин разницы потенциалов в годы своего существования. И не хватило времени жизни Сталина, при котором половина населения планеты строила коммунизм, а после которого наступил кризис мировой коммунистической системы. Несмотря на опосредованность технологического прогресса рынком и капитализмом, тем не менее интернет, нейросети и прочие компьютерные продукты (в том числе и игры) сами по себе развивают интеллект. Поколения, взрослевшие в эпоху компьютеров и интернета, в среднем для своего возраста превосходят прежние по развитию базовых основ мышления. Причём по уровню образования, качеству и количеству знаний, умственному трудолюбию, культуре они безнадёжно уступают. Возникла парадоксальная на первый взгляд ситуация, в которой представители старших поколений, широко начитанные художественной и технической литературой, располагающие профессиональными навыками, богатым профессиональным и жизненным опытом, во-первых, испытывают затруднения в оперировании компьютерными программами и сервисами, во-вторых, оказываются менее адекватными в отношении к общественной обстановке, ценностям рыночной жизни, деньгам, наёмному труду. Интернет полон высмеивания зумеров, которые, как нигилисты XIX века, своим инфантильным поведением подвергают обструкции общественные порядки и нормы буржуазной трудовой морали. Но мало кто замечает, что все эти смешные нататуированные красно-синеволосые прыщавые малолетки умнее бумеров, ставят и отвечают на вопросы, которые те боятся себе задавать. Трагедия зумеров состоит в том, что они слишком умны для капитализма, но совершенно не имеют ни воли, ни даже минимальных теоретических знаний. Поэтому впадают в индивидуалистическое деструктивное поведение, страдают от апатии, отсутствия ориентиров, отсутствия понимания будущего не только своего, но и всего человечества. Причиной более развитого интеллекта молодых поколений может быть только компьютеризация и интернетизация жизни, оперирование продуктами высоких технологий: интернетом, гаджетами, программами. Всё остальное либо стало хуже — образование, общественная обстановка, общение, — либо вообще дебилизирует, как основная масса потребляемой ими информации. Первый момент — сетевая технология. Сегодня компьютер стал неотъемлемым компонентом орудий производства и спутником быта. Все компьютеры соединены сетями, люди связаны друг с другом куда теснее, чем раньше. Скорость связи возросла кратно. Интернет к тому же является площадкой для публикации любой информации с мгновенным доступом к ней. Сложно переоценить, насколько сказывается на социализации слияние обыденности и виртуальной реальности, которую даёт круглосуточный доступ к интернету. Второй момент — по-видимому, дело здесь также и в типе технологического взаимодействия. Раньше людям для оперирования орудиями производства и бытовыми вещами нужно было взаимодействовать руками в непосредственном смысле. То есть, грубо говоря, человек физически оперировал вещами, агрегатами, механизмами, воздействуя на них непосредственно мышечной силой. Затем, после начала электрификации, возникают органы управления и индикации: кнопки, рычаги, тумблеры, ручки, джойстики, селекторы, которые управляют сигналами электроприборов. Дало ли это толчок развитию интеллекта? Думаю, в первой половине XX века ответили бы однозначно. После начала компьютеризации происходит переход от аппаратно-механического интерфейса к цифровому. Компьютер постепенно меняет характер манипуляций, что, вероятно, потребовало усложнения абстракций мышления. Более того, в дальнейшем ИИ и нейросети повсеместно проникнут в быт и профессиональную деятельность людей, что вызовет не умственную деградацию, как на это надеются многие, а, наоборот, рост навыков формулирования мыслей и оттачивание понятий. До недавнего времени нейросети в форме языковых моделей были игрушкой, болталками. Сейчас последние версии дипсика, квена, кими (и западные аналоги) научились неплохо работать с текстом. Не погружаясь в технические, а также в идеологические детали, можно предложить самым активным образом использовать нейросети в самообразовании. О чём речь? Первым жанром для начинающих прорывцев является реферат. Реферат — это один из основных способов закрепления и углубления самообразования. Рефератированию подлежат прежде всего работы классиков марксизма-ленинизма и статьи В.А. Подгузова. Теперь в подготовке реферата можно использовать ботов. Только нерадивые студенты и недальновидные преподаватели думают, что боты сами напишут реферат. Суть в том, что реферат должен строго соответствовать марксистско-ленинской теории, диаматике, а генератор текста поможет лишь разворошить черновые мысли и подметить то, что, может быть, замылилось. Сценарии использования ботов разнообразны, худший — подготовка им опорного текста или план-конспекта. Но пробовать можно всё. В любом случае освоение самой технологии взаимодействия с нейросетями имеет неоспоримую пользу. Дерзайте! А. Редин 

О массовом невежестве #философия Люди, которые мыслят и живут с кашицей в голове вместо мировоззрения, не видят ничего дальше своего носа. Они рассуждают исключительно в рамках обыденности, в рамках повседневной практики. Их пугает всеобщее, их пугает методология и любые фундаментальные знания. Обычно всё за пределами непосредственного житейского опыта они пытаются объяснить мистически, опираются на различные мистические идеологии, например религию. Религия даёт антинаучное, неразумное, основанное на вере, т. е. алогичное, объяснение сущности мира. Но мещане и обыватели обычно и теоретические основы религии не знают. Они живут мелкими бытовыми вопросами, им достаточно суеверий, примет и молитв. В таких людей превращается большинство как раз в твоём возрасте, поэтому нужно самообразовываться, думать и думать, работать головой, работать над собой, учиться, учиться, учиться. У превращения в обывателя есть социальные причины, оно выгодно определённым общественным силам, т. к. чем тупее люди, чем уже их мировосприятие, тем проще их эксплуатировать, угнетать и обманывать. Говорят, сон разума рождает чудовищ. Тотальное невежество, особенно в вопросах обществоведения, порождает не только чудовищ вроде массовых убийц, террористов, садистов и психопатов, но и болото равнодушных мещан. У большинства таких людей сформирована короткая память на социальные события, потому что они всю информацию воспринимают только в прямом отношении с вектором своей жизни. Эти люди говорят: «Зачем мне это знать?», «Мне физика в жизни не пригодится», «Какую можно из этого извлечь пользу?» и т. п. Их природная любознательность, которая лежит в основе здоровой потребности к познанию, притуплена до уровня пассивного любопытства. Таким людям достаточно слухов, сплетен, мемов, хохм, секретов, особенно если из них следует, что у других людей дела идут ещё хуже и они ещё большие клоуны и придурки. Это не только бессмысленное, но и болезненное любопытство. Однако в каждом, так или иначе, есть любопытство и любознательность. Проблема в балансе и динамике этого баланса. Нет ничего печальнее, чем прожить жизнь, полную эмоций от любопытства, моды, шопоголии, комфорта и праздности. Это не только скучно, жалко и психически нездорово, но и подрывает само высокое звание человека. Такая жизнь мало похожа на человеческую. В целом теоретическая деятельность — самая главная форма человеческой практики вообще. Хочешь быть настоящим человеком, не пренебрегай научно-теоретической деятельностью, хотя бы по наполнению своего сознания адекватными знаниями. А все эти нудные депрессии и больные извращения — обыкновенное свинство обывательщины. Но важно усвоить критику мещанства не в виде презрения и ненависти к окружающим, ибо это есть поверхностное суждение как раз в стиле обывателя. Любопытство отличается от любознательности прежде всего не своим предметом, а тем, что последняя стремится проникнуть в причину. Как сказано выше, у обывательства, невежества социальные корни, т. е. есть общественные силы, которые извлекают из этого выгоду, поэтому они формируют соответствующие условия, воспитание и т. д. Почему в окружающем тебя информационном пространстве 1% научных знаний и 99% мусора в виде пропаганды эгоизма, эксплуатации низменных инстинктов, мистики и прочей ерунды? Притом производство всего — от книг, телевизора и интернета до содержания уроков и общественных мероприятий — кем-то оплачивается. Даже если ты это сама покупаешь, это было произведено заранее с целью формирования рынка и иллюзии выбора. Вот и думай. И рано или поздно осознаешь, что массовое невежество — это неотъемлемый элемент общества в системе частных отношений собственности. А обывательство — лишь очередная разновидность невежества. Без дураков не может быть рабовладения, феодализма и особенно капитализма. Поэтому производство дурости и дураков — важный элемент поддержания экономического и политического строя. А. Редин «Разговоры о важном»

Рецензии от "Прорывиста" #культура Предлагаем вниманию подборку рецензий на книги, фильмы, оперу и балет: 1. Рецензия на «Овод» - https://prorivists.org/89_ovod/ 2. Размышления о «Гранатовом браслете» Куприна - https://prorivists.org/86_love/ 3. Повесть Каверина «Два капитана» - https://prorivists.org/35_2captains/ 4. Повесть Павла Нилина «Жестокость» - https://prorivists.org/54_cruelty/ 5. Фильм 1936 года «Заключённые» - https://prorivists.org/35_convict/ 6. Фильм 2017 года «Молодой Карл Маркс» - https://prorivists.org/the_young_karl_marx/ 7. Кинокартина «Освобождённый Китай» - https://prorivists.org/41_the-new-china/ 8. Кинокартина «Председатель Мао в 1949 году» - prorivists.org/39_mao1949/ 9. Кинокартина «В Пекине всё спокойно» - https://prorivists.org/37_beiping-wu-zhan-shi/ 10. Рецензия на техно-оперу «2032» - https://prorivists.org/57_tehnoromantism/ 11. Балет театра Ю. Григоровича «Золотой век» - https://prorivists.org/the_golden_age/

Эпоха Мао: Часть вторая #КНР, #история До «Большого скачка» стратегия КПК была понятна. Коммунизм — это единый исторический процесс, в котором разные страны проходят стадии перехода, ориентируясь на более развитый СССР. В этом смысле СССР воспринимался как образец, а сталинская модель индустриализации — как верный механизм модернизации, который нужно лишь адаптировать к местным условиям. После антисталинского разворота КПСС логика международного коммунистического движения дала трещину. Если прежняя модель объявляется ошибочной, возникает вопрос: что считать правильным путём развития? Ответа на этот вопрос в политике КПСС не появилось. XXII съезд и третья программа КПСС не стали развитием марксистско-ленинской теории. Это создало идеологическую неопределённость. Для Китая же это означало необходимость самостоятельной выработки пути к коммунизму. Возникает концепция опоры на собственные силы — не как лозунг, а как практическая необходимость. Внутри Китая к этому времени уже существовал опыт быстрых экономических преобразований. После революции страна смогла значительно увеличить производство зерна и ликвидировать хронический голод. Промышленность развивалась высокими темпами, создавались основы индустриальной системы, формировалась инженерная, техническая и кадровая база. Казалось, что дальнейшее развитие возможно в виде скачка. Мао выдвигает лозунг «Большого скачка». Его логика заключалась не просто в экономическом росте, а в попытке радикально изменить саму структуру общества, быстро миновать переходный период и сформировать общество первой фазы коммунизма за счёт мобилизационных, политических и экономических мероприятий. Центральным элементом «Большого скачка» стали народные коммуны. Коммуна представляла собой не просто хозяйственную единицу типа колхоза. Это была попытка объединить все стороны жизни в чём-то вроде прообраза Марксовой ассоциации тружеников — производство, управление, социальные функции, образование и даже элементы обороны — в единой систему. Производственные бригады внутри коммун занимались непосредственным трудом и распределением ресурсов. Почти всё сельское население страны оказалось включено в эту структуру. Коллективная организация труда и жизни должна была стать основой ускоренного перехода к новому общественному строю. Первые результаты выглядели большим успехом. Как говорится, не читайте Яременко, почитайте для понимания «Очерки о Цилиине». Промышленное производство росло быстрыми темпами, особенно в тяжёлой индустрии (за два года более чем в три раза!). В рамках мобилизационной модели экономика демонстрировала, действительно, резкий скачок. Это укрепляло уверенность в правильности выбранного курса. Но уже на этом этапе возникли внутренние противоречия. Быстрое перераспределение ресурсов в пользу промышленности неизбежно влияло на сельское хозяйство. Экономическая система теряла оптимальное соотношение между секторами, необходимое для её сбалансированного развития. Дополнительным фактором стали природные катастрофы. Засухи, наводнения и тайфуны конца 1950-х — начала 1960-х годов нанесли серьёзный удар по сельскому хозяйству Китая. В условиях, когда народные коммуны только налаживались, это привело к серьёзным трудностям с продовольствием. В итоге в конце 1960 года, то есть через два года, Мао свернул «Большой скачок», планы пятилетки были скорректированы, были признаны ошибки в оценке возможностей экономики. Таким образом, «Большой скачок» оказался одновременно попыткой ускорения развития и источником структурных дисбалансов. Его оценка не может быть сведена ни к успеху, ни к провалу в чистом виде. Это была радикальная политика, которая показала как успехи, так и неготовность китайского сельского пролетария к подобным, довольно высоким, социальным формам коллективистской организации. На этом фоне особенно важно, что к концу этого периода Китай завершил один из ключевых процессов — полную коллективизацию сельского хозяйства и национализацию промышленности. Это означало формирование новой системы собственности и управления, которая стала основой дальнейшего развития страны. И именно эта база, а не отдельные краткосрочные показатели, определила дальнейшую траекторию развития Китая. «Большой скачок» — не изолированный эпизод. Он быстро перешёл в более широкую политико-идеологическую динамику, которая определила весь последующий период вплоть до конца эпохи Мао Цзэдуна. Речь идёт о внутреннем конфликте внутри самой партии и о том, как КПК пыталась заново определить суть первой фазы коммунизма. После первого года «Большого скачка» стало очевидно, что мобилизационная модель имеет пределы роста. Экономика, основанная на массовом энтузиазме и административном объединении хозяйственных единиц, столкнулась с необходимостью корректировки. Одновременно усилилось давление внешних факторов — от разрыва с СССР до международной изоляции и экономической блокады. Однако важно, что даже в этот сложный период не произошло отказа от самой цели коммунистического строительства. Произошла не смена строя и концепции. Китай продолжал двигаться в рамках общественной собственности, но менял механизмы управления, масштаб административных единиц, способы распределения. Это выражалось, например, в переходе от чрезмерно крупных коммун к более мелким производственным структурам, что должно было повысить эффективность и снизить напряжение в системе распределения. Эта корректировка показывает способность к самокритике и гибкости. Но даже признавая ошибки, руководство страны не отказывалось от исходной цели коммунизма. Такой подход отличал китайский путь от более резких политических поворотов, где изменения часто означали отказ от коммунизма. Параллельно с этим усиливался политический конфликт внутри КПК. Спор о темпах и методах строительства коммунизма перерастал в борьбу за интерпретацию марксистской теории, тактики и стратегии. Одни группы настаивали на более постепенной модели развития, другие — на ускорении революционного процесса. Этот конфликт не был чисто теоретическим: он напрямую определял распределение власти и контроль над экономической политикой. Именно в этой логике следует понимать дальнейшую радикализацию, которая привела к «Культурной революции». Она стала не отдельным событием, а продолжением попытки решить те же фундаментальные вопросы: насколько быстро можно менять общество и какие формы организации считаются допустимыми в переходный период. Изучая период Мао Цзэдуна, мы должны помнить несколько моментов. Во-первых, Мао Цзэдун — это не китайский Ленин или Сталин, КПК — это не ВКП(б), а Китай — это не Россия. Очень часто подобная мысленная параллель только путает. Мао Цзэдун — его стиль, авторитет и место в системе партийного руководства были совсем не похожи ни на ленинские, ни на сталинские. Мао был скорее мудрецом, вдохновителем, чем управленцем, руководителем, рулевым. По своему авторитету он безусловно стоял над партией, общался напрямую с народом и был им обожаем. КПК была во много раз более рыхлой и демократичной организацией, чем ВКП(б), а китайское общество — крайне отсталым. Китайский пролетариат был гораздо менее образованным, а про крестьянство и говорить нечего. Во-вторых, читая буржуазные и советские тексты про «ужасы» Культурной революции и Большого скачка мы должны держать в голове не только желание авторов опорочить политику Мао, но и то, что социальные потрясения того периода для китайского общества того образца не были никакими потрясениями. Китайцы всегда жили очень тяжёлой жизнью, страдая от произвола, голода, крайней нищеты, поэтому те факты и недочёты политики Мао, которые преподносят современным обывателям как ужасы, для той эпохи были лишь огрехами и мелкими недостатками. Иными словами, даже если принять за чистую монету всё, что написано о Китае 1960 — 1970-х годов, то всё равно китайцы жили лучше и с меньшими потрясениями, чем в 1950-е и, тем более, до революции. В-третьих, Мао как стратег и революционер пытался решить беспрецедентную историческую задачу: предотвратить перерождение коммунистического государства и не допустить реставрации капитализма. И ему это удалось! Для понимания позиции Мао необходимо принять главный страх. Наблюдая за процессами в КПСС после XX съезда он пришел к выводу, что СССР предал идеалы марксизма и переродился в «социал-империалистическое» государство, партийная номенклатура оторвалась от народа и фактически реставрировала капиталистические отношения под вывеской социализма. Мао считал, что после победы революции классовая борьба не заканчивается. Главная угроза социализму исходит не извне, а изнутри — от людей, идущих по капиталистическому пути, засевших в самом партийном аппарате. Культурная революция задумывалась как массовое революционное движение, способ заставить партийную бюрократию подчиняться народу, который, в свою очередь, слушался самого вождя. Ключевые тезисы «Культурной революции» состояли в следующем. Внутри самой КПК сформировался слой людей, идущих по капиталистическому пути: партфункционеры, бюрократы, такие как Лю Шаоци и Дэн Сяопин. Культурная революция объявлялась превентивной войной против этой внутренней угрозы. Классовая борьба продолжается на первой фазе коммунизма. Отсюда лозунг «Не забывайте о классовой борьбе» был главным императивом эпохи. Мао призвал молодежь (хунвэйбинов) и рабочих к пробуждению в них беспрецедентной массовой демократии, когда народ сам, снизу, очищает партию от предателей. Движение было направлено на уничтожение «старых идей, старой культуры, старых обычаев и старых привычек». Это оправдывалось необходимостью создания абсолютно нового, чистого пролетарского сознания. Если рассматривать итоги периода Мао в целом, становится очевидно, что Китай сумел сформировать устойчивую индустриальную и научно-техническую базу. Были созданы ключевые отрасли тяжёлой промышленности, обеспечена энергетическая и транспортная инфраструктура, заложены основы оборонной и аэрокосмической промышленности. Страна, которая в середине XX века была отсталой аграрной, к концу жизни Мао Цзэдуна уже обладала признаками сильной индустриальной страны, стала космической и ядерной державой. Особое значение имело развитие человеческого капитала. Ликвидация массовой неграмотности и подготовка миллионов специалистов стали фундаментом для дальнейшего экономического роста. Даже при всех внутренних противоречиях система образования и кадровой подготовки обеспечила стране способность к технологическому усложнению. Мао Цзэдун рассматривал развитие как процесс проб и ошибок (что верно только для стихийного развития). Он не воспринимал ошибки как окончательное поражение, а скорее как часть движения вперёд. В этом проявлялась логика постоянного эксперимента, где политические решения часто принимались в условиях ограниченной теоретической определённости. Эта особенность объясняет как масштаб достижений, так и глубину кризисов. С одной стороны, именно такая модель позволила быстро мобилизовать ресурсы и провести индустриализацию и коллективизацию. С другой — она же создавала риск перегибов, когда политическая воля опережала экономическую устойчивость. Если же смотреть на долгосрочный результат, то именно маоистский период создал фундамент, на котором позже возник китайский экономический рост конца XX века и начало XXI века. Индустриальная база, система управления, образовательный потенциал и инфраструктура — всё это было сформировано именно в этот период. Поворот, связанный с реформами Дэн Сяопина, не означал отрицания этого наследия. Он означал изменение метода развития при сохранении уже созданной базы. Китайская модель после Мао стала более рыночной по форме, но не возникла на пустом месте — она опиралась на структуру, созданную в предыдущие десятилетия. В этом смысле весь маоистский период можно рассматривать как этап форсированного формирования государственно-индустриального каркаса страны. Его противоречивость не отменяет его системной роли и сегодня. https://prorivists.org/china-revolution-stages/