Как быстро готовить?

- Ты язык-то попридержи! Забыла, с кем разговариваешь? - А то что? - спокойно спросила Ритка и добавила: Я, вообще- то, разговариваю с абсолютно чужими мне людьми! Да и что вы мне можете сделать? Вломились ночью ко мне в квартиру без спроса, сидите на моей кухне, пьете мой кипяток из моего чайника и еще чего-то требуете? Ничего не перепутали? - Боженька мой! - подумала Рита, глядя на ярко освещенные окна своей квартиры: там сейчас никого не должно было быть! Да, не должно: а свет горел. Хотя она хорошо помнила, что перед уходом все погасила. Девушка возвращалась домой около девяти: у них в музыкальной школе был отчетный концерт, а потом - чаепитие. По привычке, выработанной годами - она жила здесь еще с родителями - Ритка взглянула на окна и обомлела: неужели, воры? Но осторожные воры бы включили фонарик, а не шастали бы по дому с иллюминацией. Девушка уже давно жила одна. С тех пор, как любимый муж Никита сказал, что полюбил другую и уходит туда, где ему будет лучше. Что та его любовь - настоящая и понимает его, как никто! И что с ней, Риткой он не сможет развиваться без остановки и расти всяко-разно во всех направлениях. А с той, другой - запросто! Это произошло буднично - после вкусного ужина. Она тогда начала составлять список предстоящих покупок - дело было под Новый год, совсем как сейчас - но ровно два года назад. Уже была наряжена елка и украшена квартира: праздновать с друзьями решили у них - Ритки с Никитой. Они, к тому времени, жили в Риткиной сталинской двушке: она досталась девушке после ги...бели родителей в автоаварии. И тут муж сообщил, что уходит и будет подавать на развод. И счастливый мирок Ритки, тщательно выстроенный за эти три года супружества, в одночасье рухнул. Нет, она не закричала. Не стала биться в конвульсиях и сползать по стене на пол, как остальные литературные героини: вот еще чего - не дождетесь! А просто молча сидела и смотрела в неоконченный список - что еще она забыла? В голове было пусто. Нет, одна мысль, все-таки, была: она забыла вписать любимую еду мужа - рыбу холодного копчения и крылышки. Рука сама-собой потянулась к бумаге, но девушка себя вовремя одернула: зачем теперь ему крылышки? Пусть та, другая, его кормит! Тоже мне - крылышки ему подавай, жуку на воз..ному! И в тот Новый год Ритка осталась одна, честно сказав друзьям, что ее бросили. И праздновать у нее совершенно нет настроения - так оно, собственно, и было: на нее накатила депрессия. Да такая, что пришлось обратиться к специалисту. И даже принимать кое-какие легкие препараты. Но, к счастью, все обошлось. И теперь, через год и одиннадцать месяцев после развода, она чувствовала себя просто прекрасно. Хотя тогда дала себе слово завязать навсегда с этими мер..завцами мужского пола: больше - ни-ни! Лучше заведу себе кота! Подобное происходило раньше во время родов, когда их совсем не обезболивали. И кричащие во время схваток несчастные тетеньки посылали проклятья на головы мужей. В большинстве своем, нецензурные! И клялись, что больше - ни-ни: даже и не просите! Но вскоре все это забывалось: да, как-то само! И они шли рожать еще и еще. Ну и кричать, конечно... Так и тут: негативный опыт канул в бездну, и хорошенькая Ритка начала новые отношения с очень симпатичным Вадимом - они уже подали заявление. Может, ее ждал жених? Ключи у него, конечно же, были. Продолжение в первом комментарии 👇

«Отрубите мне руку!» — умолял мальчик сквозь слезы, и отец думал, что он сошел с ума, пока няня без разрешения не сняла гипс и не обнаружила леденящую душу месть мачехи. Часть 1 Когда Матео умолял отрубить ему руку, Родриго Сантильян не стал вызывать скорую помощь: он привязал его здоровое запястье к изголовью кровати, полагая, что сын сходит с ума. Мальчику было 10 лет, его лицо было мокрым от слез, а пальцы правой руки распухли под гипсом. Он брыкался и метался по простыням, потея, как будто на дворе был август, хотя на улице, в Гвадалахаре, ночь была холодной и пахла сырой землей. «Папа, пожалуйста, мне так больно». Родриго затянул кожаный ремень вокруг левого запястья мальчика. Он не хотел причинять ему боль. Он хотел остановить его. Он хотел, чтобы тот перестал стучать гипсом по стене. Позади него, в шелковом халате жемчужного цвета, скрестив руки, смотрела Камила, его новая жена. «Ты делаешь это ради его же блага», — прошептала она. «Врач сказал, что ему нельзя двигать рукой. Если он будет продолжать в том же духе, он может причинить себе еще больше вреда». Матео отчаянно покачал головой. «Дело не в кости. Что-то внутри движется. Оно меня кусает». Родриго закрыл глаза. Он не спал четыре ночи. С тех пор, как Матео сломал руку в школе, все превратилось в крики, плач, страх и обвинения в адрес Камилы. Мальчик говорил, что она заходила в его комнату, когда его не было, что она плохо отзывалась о его покойной матери, что она смотрела на него так, будто он ей мешает. Камила сказала еще кое-что: что Матео не может вынести того, что она занимает место, которое когда-то принадлежало Елене, первой жене Родриго. Что мальчик манипулирует им, выдумывая боль. Что ему нужны границы, прежде чем печаль перерастет в болезнь. Родриго не знал, кому верить. И в ту ночь он решил поверить взрослой. «Матео, хватит», — сказала она дрожащим голосом. — «Тебе нужно отдохнуть». Мальчик посмотрел на нее так, словно потерял ее навсегда. «Ты мне не веришь?» Родриго не ответил. В дверях стояла донья Лупита, няня, которая воспитывала Матео с самого младенчества. Она была рядом, когда Елена умерла от рака, когда Родриго заперся в своем кабинете на три месяца, когда Матео научился спать, обнимая фотографию матери. Ей было 62 года, у нее были грубые руки, седые косички и взгляд, который не прощал лжи. «Босс», — тихо сказала она, — «этот мальчик не притворяется». Камила повернулась к ней. «Ты не врач, Лупита». «Мне не нужно быть врачом, чтобы распознавать боль». Родриго поднял руку, измученный. «Довольно. Нам всем нужно поспать». Донья Лупита посмотрела на него с суровой печалью, почти с чувством чужого стыда. «Однажды вы вспомните эту ночь, мистер Родриго. И вы попросите Бога выкинуть её из вашей головы». Матео плакал, пока совсем не обессилел. Роскошный дом в закрытом поселке в Сапопане погрузился в тишину. Но это была не тишина. Это была та тяжелая тишина, которая остается после того, как крик погребен. На рассвете Родриго сидел в своем кабинете, перед нетронутой чашкой кофе. На стене оставался портрет Елены, улыбающейся с новорожденным Матео на руках. Камила ненавидела эту фотографию, хотя никогда не говорила об этом открыто. Она сказала, что дом не сможет двигаться вперед, если будет жить, глядя на призраков. Продолжение в первом комментарии 👇

— Звонила твоя любовница, переживает, почему не пришёл, — сказала Инга, муж не догадывался, что ждёт его утром Инга нашла телефон мужа на кухонном столе случайно. Сергей забыл его, уходя на утреннюю смену. Экран мигнул — три пропущенных от контакта «Диспетчер Костя». Инга знала всех его знакомых — никакого Кости-диспетчера никогда не существовало. Она набрала этот номер с домашнего. Трубку сняла девушка с капризным, мягким голосом. Инга молча нажала отбой и села за стол, глядя на свои руки. Через полчаса она позвонила подруге. — Марин, ты сейчас можешь говорить? — Конечно. Что случилось? У тебя голос такой. — Какой — такой? — Как будто ты на автопилоте. Ровный и никакой. Говори, Инга. Инга помолчала секунду, потом выдохнула медленно. — Я нашла у Сергея в телефоне контакт. Подписан мужским именем. Позвонила — ответила женщина. — Может, ошибка? Может, чья-то жена трубку взяла? — Марина, три пропущенных за двадцать минут. В шесть утра. Какая жена будет звонить чужому мужику трижды в шесть утра? Марина замолчала. Потом сказала осторожно: — Ты уверена, что хочешь копать? Бывает, знаешь, находишь то, от чего потом не отмоешься. — Я не буду копать. Я спрошу его напрямую. Сегодня вечером. — Инга, подожди. Не руби сплеча. Может, сначала присмотрись, пойми масштаб. — Марин, я семь лет с этим человеком. Я имею право задать ему вопрос. Марина вздохнула и согласилась приехать к ней после обеда. Инга положила телефон на место, туда, где он лежал. Она не стала проверять переписку. Ей нужно было услышать ответ от Сергея, глядя ему в глаза. Марина приехала к двум. Она принесла с собой пакет с мандаринами и молча начала их чистить, складывая дольки на тарелку. — Ешь. Ты бледная. — Я нормально. Просто думаю, как начать разговор. — А ты не думай. Просто спроси. Ты всегда умела говорить прямо, вот и говори. — Мне страшно, Марин. Не того, что он скажет «да». Мне страшно, что он будет врать и я это увижу. — А если соврёт? — Тогда я пойму, что всё серьёзнее, чем я думала. Марина перестала чистить мандарин и посмотрела на подругу. — Инга, слушай меня. Ты — не из тех, кто будет годами терпеть и делать вид. Я тебя знаю пятнадцать лет. Ты справишься. С любым ответом. — Я знаю, что справлюсь. Я просто хочу, чтобы он не дал мне повода справляться. Они просидели до пяти. Марина уехала, пообещав, что телефон будет включён всю ночь. Инга приготовила ужин, накрыла на стол и стала ждать. Сергей пришёл в восьмом часу. Он был весёлый, расслабленный, насвистывал что-то невнятное. Скинул куртку, заглянул на кухню. — О, ты приготовила. Класс. Я голодный как волк. — Садись. Поговорим. — О чём? — он уже тянулся к хлебу. — Что-то серьёзное? — Кто такой «Диспетчер Костя» в твоём телефоне? Рука Сергея замерла на полпути к тарелке. На секунду. Потом он продолжил движение, как будто вопрос был о погоде. — Костя? Это с работы парень. Новенький. — Я звонила этому Косте. Трубку взяла женщина. — Может, его девушка. Откуда мне знать, кто у него трубку берёт? — В шесть утра? Три пропущенных за двадцать минут? Продолжение в первом комментарии 👇

«Мой сын умер, так что собирайте своих шестерых сорванцов и убирайтесь из этого дома. Вам здесь больше нет места». Эти слова прозвучали как камень из уст Патрика Каллахана. Было почти полночь в закрытом жилом комплексе в Пайн-Вэлли, и дождь лил так сильно, что, казалось, вот-вот сорвет бугенвиллию с ворот. Я стояла у входа, прижимая к груди своего одиннадцатимесячного ребенка, а мои остальные пятеро детей дрожали позади меня со своими школьными рюкзаками и двумя черными мусорными мешками, куда моя свекровь сложила нашу одежду. Мой муж, Эндрю, умер всего восемь дней назад. Восемь дней прошло с тех пор, как рак забрал его после месяцев, проведенных в больничной койке, где он угасал, а его родители почти не приходили, разве что чтобы поговорить о счетах, частных врачах и «семейном имидже». «Патрик, пожалуйста», — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. «Это твои внуки. Это был и дом Эндрю». Моя свекровь, Маргарет, появилась позади него с безупречным макияжем и дорогой шалью, накинутой на плечи. «Это была шаль Эндрю, потому что мы ему её подарили», — ответила она. «Но тебе здесь никогда не место, Синтия. Девушка из трущоб не становится леди только потому, что выходит замуж за Каллахана». Мой старший сын, тринадцатилетний Бенджамин, шагнул вперёд. Его глаза были красными, не от страха, а от ярости. «Мой папа сказал, что мама останется здесь с нами. Я слышал его». Патрик поднял руку и так сильно шлёпнул его, что звук эхом отразился от металлической ограды. Что-то внутри меня разбилось. «Больше никогда не трогай моего сына», — сказала я, крепче сжимая малыша. Он засмеялся. «И что ты собираешься делать? Подать на меня в суд на какие деньги? На те же самые монеты, которые были у тебя, когда мой сын забрал тебя из того района?» Мои дочери, Грейс и Абигейл, плакали, обнимая друг друга. Близнецы, Сэмюэл и Дэвид, уткнулись лицами мне в юбку. Маленькая Софи дышала мне в шею, у неё всё ещё была высокая температура. Маргарет бросила на землю ещё одну сумку. Она лопнула, и детская одежда вывалилась в грязную дождевую воду. «Мы уже сменили замки, — сказала она. — И если ты попытаешься вернуться, мы скажем, что ты пришла в истерике. Бедной вдове с шестью детьми многого не нужно, чтобы выглядеть неуравновешенной». Я посмотрела в окна. Двоюродные братья, дяди, соседи. Все смотрели. Никто не защищал моих детей. Я молчала четырнадцать лет, потому что любила Эндрю. Я молчала, когда меня называли охотницей за деньгами. Я молчала, когда мои беременности называли «нецивилизованными». Я молчала, когда Эндрю заболел, и их больше волновало имущество, чем его боль. Но в ту ночь я больше не могла молчать. Я взяла Бенджамина за руку и направилась к улице. Мне некуда было идти. Никакого плана. Только мои промокшие дети и жёлтая папка, спрятанная в сумке для подгузников, та самая папка, которую Эндрю дал мне за три недели до своей смерти. «Синтия, если мои родители когда-нибудь посмеют выгнать тебя, найди адвоката Ребекку Стоун. Не открывай это раньше. Обещай мне». Я остановилась под дождём и повернулась к Патрику. «Прежде чем слишком радоваться, может быть, тебе стоит проверить, кому на самом деле принадлежит этот дом?» Выражение его лица изменилось. Маргарет перестала улыбаться. Продолжение в первом комментарии 👇