РАВНОВЕСИЕ

ХОТИТЕ В КОРНЕ ИЗМЕНИТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ или же РЕШИТЬ ПРОБЛЕМУ , НЕ ПРИБЕГАЯ К СЛОЖНЫМ РИТУАЛАМ? С 7.10.2026 по 10.10.2026 открыта запись на свечи на программы всех категорий. . Что вы получаете в итоге? - свечи , изготовленные из натурального пчелиного воска. При изготовлении использую специальные травы, минералы , натуральный пчелиный воск , мёд - свечи заряжаются и программируются во время направленных ритуалов и обрядов. - будет изготовлена ограниченная партия земляных свечей , заряженных в местах силы. - к каждой свече вы получаете инструкцию и небольшой подарок от меня .

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

......🔥🔥🔥

🔥🔥🔥🔥🔥....

С ВОЗРАСТОМ ПОНИМАЕШЬ: 1. Пьяный бред - чистая правда. 2. Один раз - ошибка, второй раз уже выбор. 3. Не бывает поздно, бывает уже не нужно. 4. Нет ничего вечного - ни дружбы, ни любви, ни вражды. 5. Внешность решает многое. 6. Самое ценное за деньги не купишь.

В ЭкСклюЗиВной ленте🤗продолжаются публикации ритуалов и обрядов, от врагов и проблем;от лишнего веса и всего наведенного и нацепленого негатива, ‼️,,,обряды проверены‼️,вы узнаете как привлечь в свою жизнь успех, деньги,здоровье и любовь,,,🔥на все интересующие вопросы и нюансы предложенных обрядов вы получите самые развернутые ответы 🔥 Эксклюзивная лента у нас появилась совсем недавно,,, но там уже очень много магических интересностей на все случаи жизни 😇‼️ ....... ....Так почему вы ещё не подписаны..? ...Ну,что ж ,,,ваше право!!!" 🔥 платный контент🔥 ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ,,, только в платной ленте публикую всевозможные эксклюзивные обряды на деньги,красоту, ритуалы для привлечения благ, крадники, привороты, порчи и многое другие,,, очень ЭкСкЛюЗиВнЫе материалы ‼️‼️‼️ подписка в "шапке" Группы. Подписка единоразовая🔥 доступ навсегда 🔥

Инь и Ян часто воспринимают как две противоположности: свет и тьму, силу и мягкость, движение и покой. Но смысл глубже. Инь не борется с Ян. Ночь не спорит с днём. Выдох не отменяет вдох. Покой не делает движение слабее. Одно создаёт условия для другого. В жизни мы часто хотим оставить только «светлую» сторону: быть сильными, активными, собранными, эффективными. Но если всё время жить только в Ян — рано или поздно наступает истощение. И наоборот: покой без движения превращается в застой. Мудрость - не выбирать одну сторону. Учиться вовремя чувствовать: когда нужно действовать, а когда — остановиться; когда собраться, а когда — отпустить; когда сделать усилие, а когда позволить себе тишину. Инь и Ян — не про борьбу противоположностей. Они про живое равновесие, которое постоянно меняется. И, возможно, один из самых важных вопросов к себе звучит так: чего сейчас в моей жизни слишком много — и чего слишком мало?

......🔥🔥🔥

Последняя ведьма СССР. В 1987 году в глухой деревне Калужской области нашли мёртвого председателя колхоза. Тело лежало в бане, дверь заперта изнутри на крюк, на коже ни царапины, ни следа борьбы. Эксперт написал: «Острая сердечная недостаточность». Но он не видел лица покойника. А я видела. Рот разорван в беззвучном крике, глаза вылезли из орбит, пальцы скрючены так, что ногти впились в ладони до мяса. Так не умирают от сердечного приступа. Так умирают от ужаса. Местные молчали, но стоило выключить диктофон, они шептали одно имя: Марфа, старуха с окраины, ведьма. Мне было 28. Я была коммунисткой, атеисткой, выпускницей юрфака. Я знала, что ведьм не существует. Теперь мне 67, и я до сих пор просыпаюсь по ночам от звука, который слышала в той деревне. Часть 1. Баня Меня зовут Вера Николаевна Тарасова. Осенью восемьдесят седьмого я была младшим следователем районной прокуратуры города Козельска. Работа рутинная: хищения колхозного имущества, бытовые драки, мелкое хулиганство. Жила одна, по вечерам читала Агату Кристи и мечтала о настоящем расследовании. Как говорится, бойся своих желаний. Начальник, прокурор района Громов, вызвал меня и сказал без предисловий: в Черёмушках помер председатель колхоза «Путь Ленина» Иван Гришин. Обстоятельства странные: нашли в бане, дверь на крюке изнутри, без одежды, без повреждений. Участковый нервничает, местные бузят. «Поезжай, успокой и закрой дело по-тихому». До Черёмушек два часа на Уазике по раскисшим дорогам. Деревня — дворов сорок, одна улица, покосившиеся заборы, памятник Ленину с отбитым пальцем. Обычная русская деревня. Но что-то сразу показалось неправильным. Слишком тихо. Ни собак, ни детей. Участковый Сазонов, капитан лет сорока с красным носом, повёл меня к бане. По дороге молчал и оглядывался. Тело лежало на полу под простынёй. Я откинула её и увидела то лицо. Гришин был крепким пятидесятипятилетним мужиком. Ни ран, ни ссадин. Ногти чистые, одежда аккуратно сложена, веник, шайка с водой. Человек пришёл в баню, разделся и умер. Но лицо говорило, что перед смертью произошло что-то чудовищное. Фельдшер курил на крыльце и не смотрел мне в глаза: «Сердце однозначно». Я попросила направить тело на вскрытие. А потом отвела Сазонова в сторону и спросила прямо: что происходит? Он долго не мог прикурить, руки тряслись, и наконец сказал тихо, почти шёпотом: «Это Марфа его забрала». Часть 2. Ведьма с окраины Марфа Степановна жила на краю деревни у леса. Ей было за восемьдесят, она еле ходила с палкой — и вся деревня дрожала при звуке её имени. Гришин с ней поссорился неделю назад: хотел снести её дом, там планировали новую ферму. Она ему что-то сказала. И вот он мёртв. Я записала показания жены Гришина. Она рассказала: муж пошёл в баню вечером, как обычно. Утром она нашла дверь на крюке, позвала соседа, тот выломал дверь. Гришин лежал уже холодный. И ещё: в последние дни он ходил к Марфе ругаться из-за дома. Вернулся сам не свой — белый, руки трясутся. На вопрос, что случилось, ответил: «Не лезь!» — и ушёл в баню. Я обошла двадцать три двора за два дня, и ни один человек не сказал мне правду. Они все врали — одинаково, слово в слово, как будто заучили текст. Гришин пил, сердце не выдержало, Марфа ни при чём, люди болтают. Но в глазах каждого стоял страх. Не передо мной. Перед чем-то другим. При этом на каждой двери я видела знаки — крестики и закорючки, над каждым окном висели пучки сухой травы, перевязанные красной ниткой. Здесь их вешали, чтобы защититься от Марфы. К вечеру второго дня я нашла бабку Зину — соседку покойного Гришина, женщину, которая выпивала. После третьей рюмки она зашептала: «Гришин в тот вечер к Марфе ходил, своими глазами видела. Пошёл часов в семь, матерился, кулаками махал. Вернулся через полчаса — и я его не узнала. Белый, как простыня, ноги подкашиваются, за забор хватался, чтобы не упасть». Я спросила, что могло так напугать здорового мужика. Бабка Зина допила рюмку и посмотрела серьёзно: «Марфа ему показала. Посмотрит на тебя — и ты видишь свою смерть. Или грехи свои. У Гришина грехов хватало». Часть 3. Дом на краю Дом Марфы стоял там, где последние огороды упирались в стену леса. Дорога вела через пустырь, заросший бурьяном. Ни одного соседнего дома рядом — будто деревня инстинктивно отодвинулась от этого места. Чем ближе я подходила, тем сильнее было ощущение, что за мной наблюдают. Ворона на заборе смотрела на меня, не улетая. Я постучала. Из-за двери раздался голос, спокойный, низкий, без старческого дребезжания: «Входи, дочка, не заперто». Первое, что я почувствовала, — запах. Не затхлость старого дома, а что-то сухое, тёплое, пряное. Травы, мёд, дым, земля после дождя. Воздух другого времени. А потом я увидела её глаза. Карие, с золотыми крапинками. Лицо было старым, изрезанным глубокими морщинами, как кора столетнего дуба, но глаза — молодыми, живыми, с насмешливым блеском. Они смотрели так, будто видели не только меня, но и всё, что за мной стоит. Под потолком висели пучки трав — десятки, может, сотни. У стены полка с банками и бутылочками. В красном углу — потемневшая икона, а рядом странный мешочек из грубой ткани, расшитый узорами. Марфа налила мне чай с чебрецом и мятой. Я пригубила — и плечи неожиданно расслабились, напряжение стало отпускать. Я начала допрос. Марфа не спорила, не юлила. «Я сказала ему: уходи, Иван, не трогай то, что не твоё, а то плохо будет. Вот и всё. Я не угрожаю, дочка. Я предупреждаю. Угрожает тот, кто собирается сделать зло. А я зла никому не делаю». И тут она сделала то, от чего у меня перехватило дыхание. Посмотрела на меня долгим пристальным взглядом и сказала: «Мать у тебя болеет. Суставы, руки крутит, особенно к непогоде. Ты ей мазь покупаешь, но не помогает». У меня похолодело внутри. Мать действительно мучилась артритом, и мазь не помогала. Я никому в Козельске об этом не рассказывала. «А ещё, — продолжила Марфа, — шрам у тебя на левой ноге под коленом. С детства. Упала с дерева, ветка распорола. Лет семь тебе было». Шрам был с семи лет. Упала с яблони, ветка разодрала ногу. Я ходила в брюках, никто здесь его видеть не мог. Я встала, поблагодарила за чай и вышла. Внутри у меня всё переворачивалось. Мой рациональный мир трещал по швам, и через трещины сочилось что-то, чему я не могла дать объяснения. Часть 4. Архив Я вернулась в Козельск и села в районный архив. Папка за папкой, год за годом. Марфа Степановна Кузьмина, 1908 года рождения. На неё заводили дела четырежды — и четырежды закрывали, потому что свидетели либо отказывались от показаний, либо умирали, либо исчезали. 1933 год. Заявление председателя сельсовета: антисоветская агитация, суеверие, языческие обряды. Четыре свидетеля подтвердили обвинение. Через две недели все четверо отказались от показаний. Дело закрыто. Тот самый председатель через месяц утонул в реке. Протокол: «Несчастный случай». 1943 год. Оккупация. Немецкий комендант подал рапорт о женщине, подозреваемой в отравлении трёх солдат. Рапорт остался без ответа — через неделю деревню освободили партизаны. А потом я нашла наградной лист: Кузьмина Марфа Степановна представлена к медали за помощь партизанскому движению. Она лечила раненых партизан, прятала их, передавала сведения о немцах. Те трое солдат, судя по всему, были не случайными пациентами. Она их убрала. 1962 год. Жалоба нового председателя: знахарство, ворожба. Из области приехала комиссия, провела собрание «Наука против суеверий», оштрафовала Марфу на 15 рублей. В деле приписка карандашом: «Население запугано, отказывается давать показания. Женщина производит впечатление вменяемой. Рекомендовано наблюдение». 1974 год. Смерть бригадира Самохина. Он руководил вырубкой леса на участке, примыкающем к дому Кузьминой. Во время работ на него упало дерево. Заключение: «Несчастный случай». Но в папке лежал ещё листок — рапорт предшественника Сазонова: накануне гибели Самохин имел конфликт с Кузьминой, требовавшей прекратить вырубку. Она сказала: «Пожалеешь, Петруша». На следующий день он погиб. Четыре дела за полвека. Четыре человека, вступивших в конфликт с Марфой. Один утонул, трое немцев отравлены, один задавлен деревом. Теперь Гришин, умерший от ужаса. Пять совпадений за пятьдесят лет. Деревня маленькая, конфликты неизбежны. Но паттерн был слишком чётким. Часть 5. Ночь в роще Бабка Зина как-то сказала: «Хочешь понять Марфу — иди в рощу. Но иди днём и ни за что не ходи ночью». Я, конечно, пошла ночью. Сначала я сходила днём. Роща начиналась сразу за домом Марфы — гектара два, берёзы, ели, старые дубы. Тропинка вела в чащу, утоптанная, значит, ходили часто. Потом тропинка кончилась, и я вышла на поляну. Поляна была идеально круглой, метров двадцать в диаметре. Деревья стояли вокруг ровным кольцом, как будто посажены по циркулю. Такого в природе не бывает. В центре лежал большой серый валун. На его верхней грани я увидела углубления — борозды, выбитые чем-то твёрдым, стёртые временем, но различимые. Кресты, круги, руны. Работа человеческих рук. Камень был холодным, хотя день выдался тёплым. Будто тянул тепло из пальцев. В сельской библиотеке я нашла краеведческую книгу 1956 года. Деревня основана в X веке. До принятия христианства здесь располагалось языческое капище. Священная роща использовалась для обрядов вплоть до конца X века. Церковные власти пытались искоренить пережитки, рубили деревья, разрушали камни. Но местное население упорно восстанавливало рощу. В центре находился Велесов камень. Хранительницами рощи традиционно были женщины из рода Кузьминых, передававшие знания от матери к дочери. Марфа была последней в этой линии. Не просто знахаркой — хранительницей, чья история уходила в такую глубину веков, что рядом с этим мои советские протоколы казались детскими рисунками на песке. Ночью я пошла в рощу. Фонарик погас через несколько минут — батарейки были новые. Темнота обрушилась стеной. Я пошла наугад, но через десять шагов упёрлась в подлесок, которого здесь быть не могло. Вернулась, пошла в другую сторону — снова подлесок. Я кружила по роще размером с два футбольных поля и не могла найти выход. Потом начались звуки: шёпот, шелест, шаги. Кто-то шёл рядом, параллельно мне, за деревьями. Я остановилась — шаги остановились. Я побежала — за мной тоже побежали. Я выбежала из рощи на рассвете, но не на ту сторону, откуда вошла. Оказалась на дороге в нескольких километрах от деревни. Куртка порвана в трёх местах, лицо в царапинах, сапог насквозь мокрый. Бабка Зина, увидев меня, перекрестилась: «Я же предупреждала. Роща не пускает чужих. Днём она спит, а ночью просыпается». На следующий день я пришла к Марфе — без блокнота, без удостоверения. Она открыла, посмотрела на мои ссадины и кивнула: «Заходи. Я тебя ждала». Часть 6. История Марфы «Я родилась в этом доме в восьмом году, при царе. Мать моя, Степанида, была травницей. И бабка Акулина, и прабабка. С пяти лет я ходила с матерью в рощу. Она показывала каждую травинку, каждый корень. Это от жара, это от живота, это от тоски. Но травы были только половина. Вторая половина — понимание людей, их боли, их страхов. Чтобы лечить тело, нужно видеть душу. А душу видеть — это дар. Он или есть, или нет. У меня был». В тридцатом пришли за бабкой. Раскулачивание. Председатель сельсовета Горохов её ненавидел — она когда-то отказала ему, и он через двадцать лет отомстил. Бабку забрали ночью. Мать выла, я держала её за руки. Мне было двадцать два. Потом пришло письмо, что бабка умерла в дороге. Где похоронили, не сообщили. Мать после этого замолчала — буквально перестала говорить. Лечить продолжала молча: осматривала, давала травы, показывала жестами. В сорок первом пришли немцы. Зимой трое заболели. Кто-то сказал, что есть бабка, которая лечит. Привели мать. Она молча осмотрела солдат, приготовила отвар. Двое выздоровели, третий умер. Потом ещё двое заболели, и мать снова лечила. Эти тоже умерли. Мать лечила их по-настоящему, но есть травы, которые лечат, а есть, которые можно дать так, что человек сам не поймёт, от чего ему хуже. Мать решала, кого лечить, а кого нет. Тех, кто не обижал деревенских, лечила. Тех, кто грабил и бил, — нет. Это был её суд. Ни советский, ни немецкий — её собственный. Мать погибла в сорок третьем: немцы при отступлении подожгли несколько домов, она бросилась тушить и не успела выбежать. Мне было тридцать пять. Я осталась одна. Последняя из рода Кузьменных. «Роща, дочка. Я храню рощу, и она хранит меня. Это не волшебство. Это связь, как корни дерева связаны с землёй. Мои предки сажали те деревья, клали тот камень. Их кости в той земле, и мои будут». Про Гришина она сказала: «Он пришёл и кричал, что снесёт мой дом и вырубит рощу. Я сказала: уходи, Иван, не трогай то, что тебе не принадлежит. Я ему ничего не делала. Но Иван был человек нечистой совести — доносчик, пьяница, жену бил. Он боялся не меня, себя, своих грехов. Когда человек с такой совести встречает кого-то, кто видит его насквозь, его собственный страх его и убивает. Сердце не выдерживает правды о себе». Про Кузнецова: «Он на меня был безразличен, горлопан. Я к нему и близко не подходила. Крышку погреба не закрывала — у меня сил не хватит». Про то, как она узнала о моей матери и шраме: «Я вижу, дочка. Не мысли читаю, нет, но тело говорит. Как ты руки держишь, когда про мать думаешь? Напрягаешься, значит, больная тема. Как ногу бережёшь левую, чуть прихрамываешь, значит, травма старая. Я всю жизнь на людей смотрю, научилась читать. Тут нет чуда — только внимание. Восемьдесят лет внимания». Часть 7. Выбор Я написала рапорт. Честно описала всё: конфликт обоих погибших с Кузьминой, показания свидетелей, результаты осмотра. Рекомендовала дополнительное расследование. Расширенная токсикология по Гришину не нашла ничего: ни ядов, ни следов отравляющих веществ. Чистая кровь, чистые ткани. Человек просто умер от ужаса, и химия это подтвердила. Прокурор Громов вызвал меня через час. Он был красный, злой, карандаш в руке сломан пополам. «Ты что мне тут написала? Ведьма, знахарка, священная роща? Ты следователь или корреспондент журнала "Мурзилка"?» Оказалось, кто-то из Черёмушек написал письмо в газету, что у них в деревне живёт ведьма, которая убивает людей. Газета передала в обком. Обком спрашивает, что происходит. А у него следователь пишет в рапорте про языческие обряды. Громов говорил двадцать минут. Суть: Гришин умер от сердца, Кузнецов задохнулся по неосторожности, крышка захлопнулась от ветра. Никакого криминала, никаких ведьм, никаких расследований. Дела закрыть, в деревню больше не ездить. И добавил: «Тарасова, ты хороший следователь, у тебя перспективы. Но если будешь настаивать на этом цирке, я напишу характеристику, которая закроет тебе дорогу везде». Я вышла из кабинета и села в коридоре на стул. Ноги не держали. Не от страха — от злости. Система работала как всегда: проблему не решить — замолчи проблему. Человек не вписывается — убери человека. А потом я узнала, что в деревню едет комиссия из района. Цель: проверка условий жизни престарелой гражданки Кузьминой с рекомендацией о переселении в дом престарелых. А дом, соответственно, снести и рощу тоже — под ферму, как и планировал Гришин. Они ехали не расследовать, они ехали решать вопрос. Нет Марфы — нет проблемы. Я поехала в Черёмушки и рассказала Марфе всё. Она слушала молча, потом сказала: «Спасибо, дочка, что предупредила. Ты хороший человек». Я предложила написать жалобу, обратиться в газету — сейчас гласность, можно привлечь внимание. Она улыбнулась: «Меня всю жизнь одни пытались посадить, другие выселить, третьи перевоспитать. Я пережила их всех, переживу и этих». Потом подошла к полке и достала четыре толстые тетради в кожаных переплётах, исписанные разными почерками: рисунки растений, рецепты, описание болезней и способов лечения. «Это наша книга. Моей бабки, моей матери, моя. Всё, что мы знали. Возьми, сохрани. Тебе пригодится». Я взяла тетради. Они были тяжёлыми, тёплыми, будто живыми. Марфа погладила меня по щеке сухой тёплой рукой, пахнущей чебрецом: «Не ищи меня, дочка. Когда придёт время, ты поймёшь. А сейчас иди живи. Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. Не трать её на бумаги и протоколы. Трать на людей». Часть 8. Дом пуст Когда я приехала в Черёмушки через неделю вместе с комиссией, дом Марфы был пуст. На столе лежал пучок сухой полыни и записка, написанная тем самым красивым почерком: «Не ищи меня, дочка. Я ушла туда, где меня не достанут. Роща сохранит». Комиссия обыскала двор, сарай, погреб. Пусто. Пошли в рощу — никого. Чиновник пожал плечами: «Ушла старуха к родственникам, найдётся». Оставим предписание, если не явится в течение месяца — дом признают бесхозным. Через месяц дом признали бесхозным. Через два — снесли. Прогнали трактор, разломали брёвна. На месте дома осталась яма с обломками, потом засыпали землёй и начали строить ферму — ту самую, ради которой Гришин хотел снести дом. Рощу не тронули. Не потому, что не хотели. Трактор, который должен был валить деревья, сломался на подъезде. Починили, пригнали снова — тракторист отказался работать, сказал, что у него кружится голова и он слышит голоса. Прислали другого — у того заглох мотор посреди поляны и не заводился, пока трактор не оттащили обратно на дорогу. После третьей попытки начальство махнуло рукой. Роща маленькая, ферму можно и без неё поставить. Оставили. Часть 9. Тетради Я уволилась из прокуратуры через три месяца. Громов не удивился, подписал заявление без вопросов. Думаю, он был рад — одной проблемой меньше. Я поступила на исторический факультет, на заочное. Мне было двадцать девять, я чувствовала себя старухой среди восемнадцатилетних. Училась жадно. Этнография, фольклористика, история народной медицины. Тетради Марфы стали основой моей дипломной работы, потом кандидатской, потом книги. Я расшифровывала записи трёх поколений. Бабка Акулина писала крупно, по-старому, с ятями. Мать Степанида — мелко, торопливо, будто боялась, что отберут. Марфа — тем самым красивым ровным почерком. Рецепты, описания болезней, наблюдения за природой, заметки о травах, времени сбора, способах хранения. Это была энциклопедия народной медицины, накопленная веками практики. Мой научный руководитель листал тетради с дрожащими руками: «Это сокровище. Три века эмпирической медицины. Некоторые рецепты я вижу впервые». Проверили в лаборатории — подтвердилось больше половины. Настои, мази, отвары, которые Марфа и её предки использовали поколениями, содержали действующие вещества, которые современная фармакология открыла только в последние десятилетия. Они не знали химических формул. Они знали, что эта трава помогает от жара, а эта от воспаления. И этого было достаточно. Я написала книгу «Хранительницы» — о женщинах, которые веками несли знания о природе и лечении, передавая их от матери к дочери. О том, как их называли ведьмами, преследовали, ссылали, штрафовали, и о том, как они всё равно продолжали лечить, потому что люди болели, а больше помочь было некому. Книга вышла в девяносто втором, маленьким тиражом. Но письма приходили из деревень, из маленьких городков — от женщин, которые узнавали в моих героинях своих бабок, матерей, соседок. Оказалось, что Марфа была не одна. Таких хранительниц были сотни по всей стране. Последние носители знания, которое старше любого государства. Эпилог Деревня Черёмушки умерла. Молодёжь уехала, старики доживали. Колхоз развалился вместе с Союзом. Ферму, ради которой снесли дом Марфы, так и не достроили — остов из кирпича и бетона стоял посреди деревни, как памятник чьей-то глупости. Я приехала туда в 2000 году. Деревня почти опустела: из пятидесяти дворов жилых осталось восемь. Дом Марфы — яма, заросшая травой, только фундаментные камни торчат. Недостроенная ферма за спиной, ржавая арматура. Но роща стояла — живая, зелёная, густая. Я вошла, дошла до поляны. Камень стоял на месте, вросший ещё глубже. И на камне лежал пучок свежей полыни, перевязанной красной ниткой. Свежий, зелёный, с каплями росы. В заброшенной деревне, где почти никто не живёт, на камне, к которому никто не ходит. Марфе было бы девяносто два, если она жива. Я села на камень. Было тепло. Солнце пробивалось сквозь ветви. Роща обнимала меня — тихая, спокойная. Ни страха, ни тревоги, только покой. Я просидела час, может два. Никто не пришёл, никто не пел. Роща просто жила, дышала, шелестела листьями. Потом я встала, взяла пучок полыни и вышла. Шла по дороге к автобусной остановке и улыбалась. Марфа жива где-то. Или не жива, но роща хранит её. Хранит, как Марфа хранила рощу, как мать хранила дочь, как бабка хранила внучку. Цепочка, которая тянется из такой глубины веков, что дух захватывает. Последняя ведьма СССР не была ведьмой. Она была хранительницей — знания, которое старше любого государства, любой идеологии. Знания о земле, о травах, о людях. Знание, которое нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить лес, воду, землю. Можно снести дом, можно сослать человека, можно сломать жизнь, но знание уходит в землю, в корни деревьев, в камни — и возвращается. Всегда возвращается. Мне сейчас шестьдесят семь. Я живу в маленьком городке под Калугой, преподаю этнографию. Тетради Марфы хранятся в моём шкафу в отдельной папке. Студенты иногда спрашивают: «Верю ли я в ведьм?» Я улыбаюсь и говорю: «Нет». Но я верю в людей, которые знают больше, чем наука может объяснить, и в рощи, которые стоят, когда всё вокруг рушится. Каждый октябрь я езжу в Черёмушки. Деревни уже нет. Последний житель умер в двенадцатом году. Только фундамент Ленина торчит из травы. Но роща стоит. И каждый раз на камне лежит свежая полынь. Я не знаю, кто её кладёт. Я не ищу объяснений. Я просто прихожу, сажусь на камень, сижу час или два, вдыхаю запах хвои и полыни — и ухожу. И мне хорошо, потому что я знаю: есть вещи, которые сильнее государства, сильнее времени, сильнее смерти.