ВМФ СССР и России ⚓

​​ Немного истории: Иван Никофорович Шутов: на всю жизнь запомнил слова командира «Помните, что у русских слова „сдаваться" нет!». Матрос крейсера «Варяг», участник легендарного боя 1904 года и кавалер Георгиевского креста. Иван Никифорович родился 7 сентября 1877 года в деревне Чепаниха. Отучился два года в ЦПШ; за грамотой приходилось ходить в соседнюю деревню. В 1899 году молодого крестьянского парня Ивана Шутова призвали в армию. В 1901 году его приписывают на крейсер «Варяг» в штат оружейной прислуги. 27 января 1904 года по старому стилю матрос 2-й статьи Иван Шутов из прислуги 6-дюймового орудия №1 на баке вместе с товарищами услышал объявление капитана о начале войны и его решении пробиваться с боем в Порт-Артур. На всю жизнь запомнил он слова командира: «Помните, что у русских слова „сдаваться" нет!». … Взрывом японского снаряда прислугу разметало. Несколько комендоров и командир орудия были убиты, Иван получил ранение в левую руку, но оставшиеся в живых продолжали огонь, пока крейсер не повернулся к врагу другим бортом. После затопления крейсера команду приняли на борт иностранные суда; Иван Шутов оказался на французском крейсере «Паскаль». Там французский и русский хирурги сделали ему операцию на раненной руке, однако состояние моряка оставалось тяжёлым. Его с группой других тяжелораненых перевезли во французский госпиталь Красного креста в Мацуяме. Рана зажила, хотя полностью подвижной кисть так и не стала. После излечения долгим кружным путём, через Шанхай и Гонконг, Сингапур и Порт-Саид, Марсель, Париж и Берлин, матросы вернулись на родину, в Санкт-Петербург. Там командир «Варяга» вручил им заслуженные награды: медаль «За бой „Варяга" и „Корейца"» и Знак Отличия Военного ордена Св. Георгия IV степени. В 1906 году по причине инвалидности Иван Шутов был демобилизован и вернулся домой. Как инвалид Шутов призыву не подлежал, поэтому и империалистическая, и Гражданская войны прошли стороной. Умер Иван Никифорович Шутов в возрасте 86 лет в мае 1965 года.

Долгожданный приказ ⚓⚓⚓

Сила флота не только в грозных кораблях и точных залпах, но и в тех, кто остается на берегу и делает эти залпы возможными. Работники тыла ВМФ – это инженеры, снабженцы, ремонтники, водители, повара, специалисты складов и баз: их слаженная работа держит на плаву всю систему обеспечения. Их труд не всегда на виду, но без него не выйдет в море ни один крейсер и не поднимется на борт ни один экипаж. «Клуб Русская морская традиция» поздравляет каждого тыловика с профессиональным праздником! Спасибо, что держите тыл – надежно, четко, по-флотски!

Борис Богдашев Кто помнит Мамоново в/ч 90183? Помню как старшины пугали, что кто пройдет Мамоново, тому не страшен бухенвальт.😁

Танцующий "поющий фрегат" по имени "Решительный" в Бискайском заливе, где он обеспечивал мореходные испытания ПКР "Москва", с которого и сделан этот снимок.

Немного субботнего юмора🥳🥳

Морская болезнь (кинетоз) — это болезненное состояние, возникающее из-за укачивания. Проявляется тошнотой, головокружением, вялостью и рвотой. Возникает из-за конфликта между сигналами от вестибулярного аппарата и зрения, когда глаза видят неподвижное окружение, а тело чувствует колебания. [поликлиника.ру] В условиях сильной качки укачивает почти 100% людей Январь, 1975 год, Баренцево море, первый выход в штормовую погоду, выпускника учебки связи, радиотелеграфиста МРК «Заря». В учебном отряде спецсвязи имени Попова, что стоит на прочной земле за дубовой рощей Большого Меньшиковского дворца в Ораниенбауме, - это брус, подвешенный в полуметре от земли, по которому нужно просто пробежать, ну из самого экстремального – борьба за живучесть в отсеках с пластырями и распорками под напором воды в темноте. Всё! Как молодого меня посадили за приёмничек «Волна» на центральном посту, перед прозрачным планшетом с координатами, дали кипу полосок бумаг, частоту и задачу записывать непрерывные сообщения обо всёх целях. Координаты менялись, целей было немеряно, всё летело без перерыва и в бешеном ритме. Со временем сообразив, какие шпаргалки не учитываются, начал принимать цели избирательно. Это не было проблемой. Проблема была в замкнутом, тёмном пространстве, где без опоры глазами на горизонт, организм говорит тебе – Да пошло всё вон! Пытаясь как-то заглушить эти позывы, я стал под тревожный шум кондея петь-орать бодрые марши, типа « Вихри враждебные реют над нами…». Помогает, но не надолго, пока не надо строчить циферки морзянки. Как оказалось из всего экипажа только два человека были с врожденным нарушением вестибулярного аппарата, - это замполит, каплей Янковский и мой напарник радиотелеграфист «Киса». В неспокойном море, сценарий был один, разбирались с камбуза сухари в картонных коробках, и опустошалась бочка с солеными огурцами, стоявшая без всякого внимания до команды « К бою и походу приготовить», перед трапом на камбуз. Самые стойкие, приходили по расписанию на обед. Пришел и я. Кок на камбузе стоял раком опустив руки по локоть в воду, поскольку он забыл задраить люк, а второй кок забыл про пудовую гирю. Картинка впечатляла, вокруг плиты с кипящими кастрюлями, гулял выше колен местный шторм, Вартанян держал гирю под водой, а шеф-кок качался на люке, пытаясь поймать задрайки.- Помогай, весь камбуз разъебенит! Гирю под водой мы поймали, а недоваренный борщ еще плескался на плите. Обед, дубль два, спускаюсь по трапу на камбуз, в ритме волны хлопает дверь камбуза и я смотрю удивительный мультик, как в рапиде, Вартанян поднимет крышку кастрюли, опускает в неё чумичку, подносит себе на пробу, чумичка отъезжает в сторону и в кастрюльку льётся желудочный сок. Ладно, пошел ловить в бочке последние огурцы. Когда все было уничтожено, начинался обратный процесс и правило было одно на всех, невзирая на звания и лица, кто последний кричал в обрез, тот его и моет. На ракетные стрельбы в нешуточный шторм, с нами пошел корреспондент газеты « На страже Заполярья» капдва обошедший два раза экватор, со значком « За дальнее плавание», весь такой бывалый и много видавший. Шторм был классический - восемь баллов с длиной волны между гребнями метров шестьдесят, взбираясь на гребень со скоростью 36 узлов, наша плоскодонка обрушивалась на новую волну, теряя 10 узлов и сотрясаясь так, что полопались все лампочки в фонарях, и нашелся мой военный билет, спрятанный за электрическим щитком, волнорез на баке превратился в смятую газету, несмотря на два ряда заклепок по уголкам жёсткости. Волной накрывало всё по самую рубку. Банки в рубке не прикрутил, так что всё сообщения я передавал так, двое держали мою банку, пока я клацал по клаве ТЭШечки, а каплей - дивизионный связист, поливал меня из графина водой, когда я кричал, - Давай! Обрез болтался под ногами, а когда корабль проваливался с волны всю нашу дружную компашку вместе с баночкой, графином и обрезом било о подволок, а потом еще более жестко о палубу радиорубки, припечатав сверху железяками банки и окропив содержимым обреза. Стойкий и румяный замполит по «Каштану» узнавал о морально-боевом состоянии команды на боевых постах. Корреспондент, видя такое кино, сначала бегал в каюту кэпа, а потом, обессилев, прибился в угол рубки, выражая всем своим видом, только одно желание – смотреть на «Зарю», только из окна своего кабинета в Североморске. Приближаясь к базе, все тщательно контролируют свой организм, дабы избавить себя от выноса обреза. Капдва оказался последним. Из уважения к его званию и опыту, я сказал, что мы уберемся в рубке сами, - Нет! - ответил офицер и честно отмыл обрез. Прощаясь, он пожал нам руки, и сказал кэпу перед всей командой, что нам нужно ордена давать за такие героические выходы на плоскодонке в шторм! Двадцать пять лет на разных кораблях, побывав во многих морях и океанах, он многое повидал, но такого кошмара не испытывал ни разу. Кэп покровительственно ухмыльнулся и ответствовал – Да, так, обычный выход в море.

От Тузова 🛟🛟🛟⚓⚓⚓ Опять про флотский картофан Путь картофеля от южноамериканских Анд до желудка советского матроса был долог, тернист и полон исторического абсурда. Сначала испанцы привезли эту невзрачную шишку в Европу, где ею пытались лечить всё подряд, от чахотки до дурного сглаза, а мелкими цветами украшали королевские прически. В Россию земляное яблоко притащил, ясное дело, Петр Первый. Крестьяне новшество не оценили. Картофельные бунты полыхали так, что пришлось вызывать войска. Мужик упорно не желал жрать «чертово яблоко», пока кто-то умный не сообразил, что картоха идеально ложится под селедочку. И всё — овощ стал вторым хлебом. Но одно дело вырастить картошку под Рязанью, и совсем другое — доставить ее на Северный флот. Логистика продовольственного снабжения, гордо именуемая «Северным завозом», представляла собой масштабную, но крайне уязвимую систему. Своя картошка на скалах Кольского полуострова в промышленных масштабах не росла. Ее закупали централизованно: везли из северных областей Украинской ССР, Белоруссии, Псковской, Вологодской и Воронежской областей. Убивать картофель начинали еще на стадии сбора. Студенты и солдаты-срочники, согнанные в колхозы, мотивацией не страдали, поэтому клубни нещадно рубились лопатами и грузились прямо с сырой землей, без всякой просушки. Это был первый шаг к будущей гнили. Дальше начиналась великая транспортная эпопея. Специальных вагонов-рефрижераторов с терморегуляцией критически не хватало. Картошку массово ссыпали в обычные крытые товарняки, те самые неутепленные «теплушки». Эшелоны ползли по Кировской железной дороге днями. А осень на Севере ранняя. На сортировочных станциях Мурманска вагоны неминуемо попадали под первые серьезные заморозки. В неотапливаемом вагоне корнеплод замерзал, приобретая тот самый характерный сладковатый вкус из-за распада крахмала на сахара. Но главная катастрофа происходила при разгрузке. Промерзшие клубни попадали в теплое овощехранилище, стремительно оттаивали и превращались в зловонную слизь, заражая уцелевшие запасы. Сами хранилища на флоте строили циклопические. Из-за скалистого рельефа многие базы делали подземными, вырубая глубокие техподполья прямо в сопках Североморска, в районе губы Окольной, или в промзоне Мурманска. Зимой туда регулярно отправляли флотские рабочие команды. Наряд на овощебазу — это отдельный круг ада, где матросам приходилось вручную перебирать огромные бурты гниющей картошки в условиях тяжелейшего амбре, чтобы спасти хоть что-то съедобное. Со складов спасенные остатки в сетках везли на пирсы. И если на надводных кораблях и поздних атомоходах с мощными холодильниками проблем с хранением было меньше, то на старых дизелюхах проектов 613 и 641 ситуация складывалась критическая. Штатных кладовых для четырех тонн картошки, лука и капусты там просто не было. Экипажи шхерили мешки везде: между торпедными аппаратами, в душевых, прямо на койках. В надводном положении узкую лодку болтало так, что незафиксированный сорокакилограммовый мешок превращался в смертельный снаряд. Матросам в прямом смысле приходилось спать в обнимку с картошкой, прижимая ее к себе. У нас на К-84 свежую картошку в море мы не видели (тут на фото народ грузит на БДРМ картошку - я такого не видел). Слишком много мороки, грязи и риска, что она сгниет прямо в провизионной камере. Наша картошка была консервированной. В трехлитровых стеклянных или огромных жестяных банках плавали идеально круглые, очищенные, откалиброванные бледные шарики в мутноватом рассоле. И знаете, на вкус она была вполне нормальной. Обычная вареная картошка, разве что чуть более плотная и с легким металлическим привкусом, который на второй месяц автономки перестаешь замечать. Наши кокши ее варили и жарили, и она заходила на ура, особенно после вахты. Но любой поход имеет свойство затягиваться, а запасы — иссякать. Когда кончались банки, наступало время порошка. Сушеный картофель в виде брикетов или стружки. По инструкции, если его просто сварить, он превращался в полупрозрачный малосъедобный обойный клейстер. Вот тут и проявлялось истинное искусство наших коков. Чтобы спасти этот суррогат, они совершали кулинарное чудо: бухали в разведенный порошок астрономическое количество настоящего сливочного масла. Причем масла не абы какого, а великолепного сладкого ГДР-овского масла из жестяных банок. Горячее немецкое масло плавилось, смешиваясь с крахмальным клейстером, и порошок вдруг обретал фактуру, цвет и совершенно невероятный сливочный вкус. Мы уплетали это варево за обе щеки, выскребая бачки до зеркального блеска. В этот момент никто не вспоминал ни Колумба, ни замерзшие теплушки в Мурманске. Была только горячая миска, кусок серого спиртованного хлеба и густой аромат растопленного масла.