Записки Красавицы

Рынок невидимых товаров. Я бродила по базарной площади города из камня и бетона, словно блуждала по карте своих воспоминаний, где вместо улиц пролегали ряды ощущений, а вместо домов стояли лавки забытых обещаний, торгующие пустотой. Останавливалась у каждого прилавка и заглядывала под него, а там только пыль и тень от несуществующих товаров. В огромных, запыленных витринах я видела свои отражения, уставшие от поиска, и мои надежды, и смех, спрятанный где-то в тумане среди лотков. Я пробую взглядом найти этот смех среди невидимых сокровищ, но улица вдруг становится бесконечной дорогой из окон, за которыми нет жизни, и глухих дверей складов. Я чувствую, что чувство проскользнуло мимо, как незн

Иногда теряя, приобретаешь ещё больше.

Шла я как-то по городу из камня и бетона, словно по карте своих воспоминаний, где вместо улиц — ощущения, а вместо домов — забытые обещания. Останавливалась у каждой остановки и заглядывала под лавки, а там только пыль и тень. В огромных витринах — отражения: я и мои надежды, и смех где-то в тумане; я пробую взглядом найти смех, но улица вдруг становится бесконечной дорогой из окон и глухих дверей. И чувствую, что чувство проскользнуло мимо, как незнакомый прохожий, и нужно решиться догнать его или нет. Возможно, оно вернётся в другом виде, когда буду готова не искать, а просто идти, раскрыв ладони ему навстречу. Фонари мигали, словно пытаясь сказать что-то важное, но слова терялись в шуме п

«Мужчина строит дом, а женщина наполняет его душой; без души дом пуст, без дома душе негде согреться».

Архив потерянных звуков. Я бродила по архивным коридорам старого города, где вместо библиотечных стеллажей возвышались колонны из застывшего времени, а вместо книг хранились стеклянные сосуды с эхом. Шла я, словно по карте своих самых зыбких воспоминаний, где вместо улиц пролегали хрупкие нити ощущений, а вместо домов стояли руины забытых обещаний, поросшие мхом молчания. Останавливалась у каждой арки и заглядывала в пыльные ниши, а там только шелест прошедших лет и тень от чьей-то неуверенной, давно исчезнувшей поступи. В огромных, запыленных витринах антикварных лавок я видела лишь свои собственные отражения, размытые и искаженные, как мои несбывшиеся надежды, и смех, застывший где-то в гу

Мост ненаписанных писем Я шла по мосту, перекинутому не через реку, а через зияющую пропасть несказанных слов, где вместо асфальта под ногами шуршали тысячи скомканных листов бумаги. Это была карта моих воспоминаний, где вместо улиц тянулись оборванные фразы, а вместо домов возвышались памятники забытым обещаниям, которые так и не решились произнести вслух. Останавливалась у каждого фонарного столба и заглядывала в темные провалы между досками, а там только холодная пыль и длинные, искаженные тени моих собственных сомнений. В огромных витринах прибрежных кафе, отражающихся в черной воде, я видела себя и мои надежды, а также смех, который сейчас казался лишь призрачным эхом где-то в густом ту

Район забытых часов Я блуждала по кварталу, где время застыло в бетоне и камне, словно гуляя по карте своих воспоминаний, где вместо улиц пролегали застывшие мгновения, а вместо домов стояли башни из забытых обещаний, чьи циферблаты давно ослепли. Останавливалась у каждой остановившейся башни и заглядывала под массивные каменные лавки, а там только вековая пыль и тень от стрелок, которые так и не сдвинулись с места. В огромных, потускневших витринах часовых мастерских я видела свои собственные отражения, постаревшие и уставшие, и мои надежды, и смех, застрявший где-то в тумане бесконечного вчера. Я пробую взглядом найти этот смех, вычленить его из тиканья сотен механизмов, но улица вдруг ста

Зеркальный лабиринт метро Я спускалась в подземелье города из камня и бетона, словно погружаясь в карту своих воспоминаний, где вместо улиц пролегали гулкие тоннели ощущений, а вместо домов стояли платформы забытых обещаний, куда так и не прибыл нужный поезд. Останавливалась у каждой скамьи на перроне и заглядывала под нее, а там только окурки, пыль и тень от проносящихся мимо составов. В огромных, исцарапанных витринах закрытых киосков я видела свои отражения, множественные и искаженные, и мои надежды, и смех, затерянный где-то в тумане подземного воздуха. Я пробую взглядом найти этот смех в блеске рекламных щитов, но улица-тоннель вдруг становится бесконечной дорогой из окон вагонов и глух

Марина проснулась, как всегда, до рассвета — не от крика петуха, не от будильника, а от той тяжести в груди, что застряла в ней ещё с того дня, как хоронили Федьку и Петра. Сон ушёл в одно мгновение, словно его и не было. Только пламя в печи потрескивало, да ветер за стеной метался в щелях, будто и ему не спалось. Снился муж. Он стоял у колодца, в телогрейке, а рядом — сын, такой, каким был в шесть лет: серьёзный, с челкой на лоб и руками в варежках. Они смотрели на неё, не говоря ни слова. И всё было, как тогда, за месяц до смерти — один простыл, второй не отходил, а врач из райцентра так и не приехал. С тех пор всё, что у Марины было — это маленький сын Ваня и зябкий покой, в который она закуталась, как в овчинный тулуп: грубый, тяжёлый, но спасительный. В деревне её теперь называли по-разному. Кто — бедняжка, кто — зазнавшаяся, а кто и прямее — вдова с повадками молодки. Глаза у неё были такие, что мужики мимо неё неловко проходили, а бабы — поджатыми губами смотрели вслед. Не за то, что коса густая, не за губы — за то, что жива осталась, красива осталась. А ведь не положено. Когда она шла по улице, в сугробах хрустели её шаги, как чужая песня среди колокольного молчания. Жила она будто в стеклянной банке — видно всем, но достучаться нельзя. Ни ей, ни до неё. И всё-таки… в тот зимний день, когда вся деревня собралась на свадьбу дочери кузнеца, в этой банке появится трещина. И в трещину проникнет голос. Тёплый, дерзкий, живой. Его звали Алексей Мотин. На свадьбе было тесно, шумно и жарко. Деревенская изба, не знавшая такого количества гостей с годов эдак 1910-х, трещала по швам — не от бревен, от смеха, от гармошки, от крика: — Горько-о-о! Марина стояла в углу, будто случайная тень. Позвали её из жалости — всё-таки баба одна, вдова. Поставили рядом с тёткой Прасковьей и забыли. Она держала в руках кружку с компотом, не притронулась. Лицо — как вырезанное из дерева: ни веселья, ни скуки. Как всегда. Когда пьяный Андрей-скотник в третий раз подошёл и, обливаясь самогоном, начал гундосить: — Ты что такая гордая, Марин? Не лучше нас! Мужиков всё стороной обходишь, а самой-то не хочется, а? …все сделали вид, что не слышат. Прежде чем читать дальше, подпишитесь на нашу группу — пусть хорошие истории всегда будут рядом.