Храм Св. Иоасафа Белгородского п. Гари

Слово «умиление» мы обычно связываем с чем-то трогательным. Тихое церковное пение, свет лампады, знакомая икона, детский голос на службе — и на душе становится тепло. Но в духовной традиции умиление означает не просто приятное чувство. Это состояние, в котором человек яснее видит и Божию милость, и собственную жизнь перед Богом. Поэтому в умилении могут соединяться вещи, которые кажутся противоположными: скорбь о своих грехах и надежда на прощение, слёзы и благодарность, боль и внутренний мир. Святые отцы называли это «радостотворным плачем» — печалью, которая не ведёт к отчаянию. Такое чувство нельзя вызвать по своему желанию. Можно приглушить свет, включить красивое песнопение, вспомнить что-то трогательное — и действительно расчувствоваться. Но сильное переживание ещё не обязательно становится молитвой. И наоборот: молитва может быть настоящей, когда внутри сухо и ничто особенно не трогает. Святитель Игнатий (Брянчанинов) советовал и в состоянии нечувствия не оставлять молитву, а п

Панихида может показаться службой, состоящей из многократного повторения одной просьбы: «Упокой, Господи». При этом в ней читается длинный псалом о заповедях, поются песнопения о святых, несколько раз просят о прощении грехов, а заканчивается всё словами «Вечная память». Эта последовательность не случайна. Панихида построена не как рассказ об умершем и не как описание пути души после смерти. Это церковная молитва, которая проводит одну мысль: человек действительно умер, но смерть не считается его окончательной участью. Слово «панихида» происходит от греческого названия ночного бдения. Первоначально паннихисом называли сравнительно небольшую службу, которую совершали в начале ночи. Со временем один из таких чинов стал заупокойным. Уже в рукописях XI века в его состав входили знакомые нам части: 90-й псалом, «Аллилуия», 118-й псалом, заупокойный канон, Трисвятое и молитвы об умерших. Современная панихида сложилась постепенно, но её основная структура существует много веков. Полная панихи

В зале ожидания аэропорта Домодедово сидел смиренный батюшка в черном подряснике и в круглых очочках. Примечательной в нем была копна пшеничных волос, аккуратная бородка такого же цвета и усы. Сидел он скромненько, листал книжечку, временами крестился. Четки перебирал. Ни на кого внимание не обращал. Наискосок, в соседнем ряду сидели три молодых парня, лет максимум тридцати. Они что-то обсуждали из области личной жизни. К священнику они сидели лицом, так что все их эмоции читались вполне достоверно. Дочитал батюшка свою книжечку, снова перекрестился. А потом достал телефон. Пара сообщений от прихожан. Он только вознамерился отвечать. И тут у парней добавились децибелы. - Да видел я твою Настеньку. Ничего, миленькая, - снисходительно сказал высокий рыжеватый парень в спортивном костюме. Другой, пониже ростом, с большим стаканом колы в руке, хрипло ответил: - Вот именно что миленькая! Лет в семьдесят меня бы вполне устраивала такая себя бабулька с пирожками и извечной тряпкой от пыли.