Истории Ирины Ас

Маме не говорите: последние слова солдата.

Ирина Ас

Андрей Ильич хранил тайну сорок два года. Он никому её не рассказывал — ни жене, ни детям. Даже самому себе старался не напоминать.
В июне 1982 года он был молодым лейтенантом. Двадцать три года. Всего месяц как из училища. Распределение в военный городок под Хабаровском. Часть небольшая, мотострелковая, все друг друга знают. Он командир взвода. Под началом пятнадцать солдат. Срочники. Пацаны, по сути. Восемнадцать-девятнадцать лет. Андрей Ильич сам ещё мальчишка, но уже с погонами, уже «товарищ лейтенант», уже отвечает за людей.

Крысиный яд для любимого мужа.

Ирина Ас

Ночь в поселке стояла душная, хотя был только май. В большой спальне нового добротного дома, сложенного из желтоватого силикатного кирпича, маета держала молодую женщину, гоняла по широкой супружеской кровати. Простыня под ней давно смялась во влажный ком, подушка стала горячей.

Брак без штампа и обязательств.

Ирина Ас

Вечернее солнце разлило по гранитной набережной расплавленное золото, и в этом сиянии всё казалось будто вырезанным из дорогого фильма, который снимали специально для них двоих.
Кирилл стоял на одном колене прямо на теплых каменных плитах, а Полина замерла напротив, прижав ладони к легкому летнему платью цвета топленого молока. В раскрытой бархатной коробочке лежало кольцо с прозрачным камнем, поймавшим солнечный луч и теперь рассыпавшим его на десятки крошечных зайчиков по её лицу, по светлым волосам. Вокруг гуляли люди, смеялись дети, катались на роликах подростки, но для этих двоих не существовало никого.

Старородящая наперекор.

Ирина Ас

– Алён, я не ослышался? – Глеб отодвинул чашку с недопитым латте так резко, что немного пролил на блюдце, и уставился на неё поверх очков в тонкой золотистой оправе. – Ты серьёзно сейчас говоришь? Беременна? От меня?

Ты сама меня к ней подтолкнула.

Ирина Ас

Они поднимались по выщербленным ступенькам отделения почты, и со стороны казалось, что эти двое вообще незнакомы. Мужчина шагал чуть впереди, засунув руки глубоко в карманы легкой куртки, и на лице у него застыло выражение скуки. Женщина держалась сзади, ее каблуки стучали нервно и часто, а губы были сжаты так плотно, что превратились в одну тонкую бескровную нитку.

Деревенская невестка.

Ирина Ас

Она стояла у окна, ссутулившись и вжав голову в плечи, будто пытаясь занять как можно меньше места в этом мире. Тонкая рука придерживала занавеску, отодвигая ее ровно настолько, чтобы видеть клочок темного двора, залитого жидким светом одинокого фонаря.
С третьего этажа пятиэтажки двор просматривался как на ладони. Пустая коробка с чахлыми кустами, изуродованными осенью, и ржавым остовом чьих-то забытых «Жигулей».

Купленное счастье.

Ирина Ас

Вечерний вагон метро мотало в такт перестуку колёс. Люди возвращались с работы, с заводов, из офисов, из магазинов. Лица у всех были усталые, серые, как старая штукатурка.
Кто-то сидел, уткнувшись в экран телефона, листая бесконечную ленту новостей или тупо передвигая разноцветные конфетки в игре, лишь бы убить эти полчаса пути.

Муж платил за женщин, пока жена экономила на сапогах.

Ирина Ас

Столовая называлась «Березка». Обычная рабочая забегаловка на первом этаже офисного центра. Металлические подносы грохотали по алюминиевым направляющим, очереди выстраивались в три хвоста, и всегда находился кто-то, кто лез без очереди, делая вид, что просто разглядывает салаты за стеклом.

Не тебе Ульяну под венец вести.

Ирина Ас

Вечерело, и от реки тянуло сыростью. Но ветер гнал эту стынь обратно, в низину, позволяя солнцу напоследок скользнуть по рубленым бокам крайнего дома, стоявшего на отшибе, у самого оврага.
Дом был крепкий, с резными наличниками. Ставни, выкрашенные в синий цвет, уже облупились, но общий вид у избы был справный, хозяйский. Возле оврага буйно, в пояс человеку, поднялась крапива, а за ней, цепляясь колючками за трухлявые жерди, разросся дикий малинник.
В этом малиннике, устроив себе лежку, словно зверь, уже битый час сидел Никифор по прозвищу Косолапый и не сводил глаз с дома.

Ночной обряд втайне от матери.

Ирина Ас

Слезы у четырехлетнего Тимофея не просто текли по щекам, а буквально вязли в ямочках на подбородке, скапливались в уголках губ. Мальчик, захлебываясь собственным плачем, растирал их по лицу кулачками.
Он сидел на ковре в центре комнаты, окруженный россыпью ярких деталей конструктора, которые, видимо, перестали его интересовать, и выл на одной ноте, тонкой и пронзительной, которая била по ушам хуже любого медицинского сверла.