Гнев старых богов (страшный рассказ)
В Калининградской области осень пахнет йодом, мокрой хвоей и раскрошенным немецким кирпичом. Я всегда любил эту эстетику увядания, поэтому, когда наш питерский институт выбил грант на консервацию руин старой кирхи где-то в медвежьем углу под Нестеровым, вызвался ехать первым.
Места там дикие, глухие. Роминтенская пуща, бывшие охотничьи угодья кайзера. Дорога — брусчатка, проросшая мхом, связи почти нет. А главное — там был дед Ян.
Яна мне порекомендовали в местном краеведческом музее как «смотрителя леса». Ему было за восемьдесят, но выглядел он как оживший тевтонский рыцарь, сменивший доспехи на штормовку. Жил бобылем на хуторе, лес знал на уровне мышечной памяти и терпеть не мог «чёрных копателей» и туристов-вандалов. В мой прошлый приезд мы с ним быстро нашли общий язык на почве любви к готической архитектуре.
Но в этот раз всё пошло не так с самого начала.
Калитка на хутор была не заперта. Я поднялся на крыльцо, толкнул неподатливую дубовую дверь и сразу почувствовал гнетущий, кислый запах болезни.
Дед Ян лежал на узкой железной кровати под двумя суконными одеялами. Его била крупная дрожь. Лицо осунулось, обтянулось пергаментной кожей, а глаза лихорадочно блестели в полумраке избы. Рядом, на табурете, сидел гигантский чёрный кот с порванным ухом. Звали его Бруно. Кот посмотрел на меня с таким укором, будто это я принес в дом заразу.
— Ян Карлович! — я бросил рюкзак у порога. — Вы чего удумали? Скорую вызвать? Связь-то где тут ловит?
Старик с трудом повернул голову.
— Не блажи, Максимка... — голос его шелестел, как сухая листва. — Какая скорая по распутице? Простыл я. Вчера в болото провалился, продуло. Отлежусь.
Я налил ему воды из графина, помог напиться.
— Так, я сейчас в поселок мотнусь, за лекарствами. А кирха подождет.
— Нет, — старик внезапно вцепился ледяными, костлявыми пальцами в мое запястье. Хватка была пугающе сильной. — Никуда не надо ехать. Сказал же, отлежусь.
— Ладно, ладно, — я слегка оторопел. — Как скажешь. Тогда я к кирхе...
— Нет! — почти закричал смотритель. — Нельзя туда сегодня.
— Карлович, у меня сроки горят. Заморозки ударят, я фундамент не отсниму. Мне там делов на полдня: лазерным дальномером пройтись, трещины зафиксировать, и обратно.
Ян закашлялся, долго, с хрипом отплевываясь в тряпку.
— Дурак ты городской, — наконец выдохнул он. Упал на подушку, уставившись в потолок. — Там туман сегодня садится. Плохой туман.
— Я в Питере живу, Карлович, меня туманом не испугать.
— Не перебивай! — неожиданно рявкнул старик. — Слушай сюда. Если уж попрешься, иди строго по старой колее. Как дойдешь до Танцующих сосен — тех, что крючком загнуты, — гляди в оба глаза. За них не ходи.
— А кирха как раз за ними.
— Знаю! — Ян прикрыл глаза. — Если услышишь, как лес звенит... не вой, не ветер, а звон такой, что в зубах отдается... бросай всё. Бросай свои игрушки заморские и беги.
— Куда бежать-то?
— Ищи рябину, — старик говорил, уже почти засыпая и едва ворочая языком. — Оно старую кровь не переносит. Рябина — кровь земли. В красные ягоды не сунется. Понял?
Я кивнул чисто машинально. Ну мало ли что бормочет болеющий человек, бывает.
— Понял, дед Ян. Красные ягоды. Отдыхай, я быстро.
Я вышел на крыльцо, проверил батареи в камере. Из приоткрытой двери бесшумной черной тенью выскользнул Бруно. Кот сел у моих ботинок, задрал голову и коротко мяукнул.
— Чего тебе? Со мной пойдешь? — усмехнулся я. Бруно трусцой двинулся к лесу, периодически оглядываясь, словно проверяя, не отстал ли я.
Лес встретил нас влажной, ватной тишиной. Вековые дубы чередовались с ельниками, под ногами пружинил толстый слой рыжих иголок. Я шел, прокручивая в голове список задач по обмеру руин, и не заметил, как пейзаж начал меняться.
Появились те самые Танцующие сосны. Их стволы изгибались у самой земли немыслимыми зигзагами, словно кто-то гигантский вкручивал их в почву. Бруно замер. Шерсть на его загривке встала дыбом, превратив кота в чёрную колючую щётку. Он зашипел в пустоту.
— Эй, Бруно, ты чего? Мышка? — я попытался пошутить, но голос прозвучал глухо, будто я говорил в пустую бочку.
И тут я понял, что изменилось. Исчезли звуки.
Вообще все.
Не было ни шума ветра в кронах, ни скрипа стволов, ни птичьей возни. Воздух стал плотным, мне вдруг стало тяжело дышать, а на грудь навалилась непонятная тоска.
А затем появился Звон.
Это не было звуком в привычном смысле. Он возник не снаружи, а прямо внутри моего черепа. Представьте, что вам в мозг вставили хрустальный колокол и ударили по нему молотом. Низкочастотная, зудящая вибрация, от которой моментально заслезились глаза.
Бруно взвыл дурным голосом и рванул куда-то вправо, прочь от тропы, прямо в бурелом.
Я хотел крикнуть ему вслед, но рот наполнился вязкой слюной со вкусом железа. Вибрация нарастала. Она давила на барабанные перепонки так, что я потерял ориентацию в пространстве и рухнул на одно колено.
Периферийным зрением я увидел, как метрах в двадцати от меня толстая ветка дуба неестественно выгнулась и с сухим треском переломилась. За ней еще одна. Кусты папоротника приминались к земле, образуя широкую просеку, направленную прямо на меня.
Там никого не было. Просто пустота, которая ломала деревья и сводила с ума этим хрустальным гулом.
Рациональная часть моего мозга, та самая, что писала диссертации и верила в физику, заорала матом и отключилась. Включился древний инстинкт выживания.
Я вскочил, бросив кофр с дальномером, и ломанулся вслед за котом.
Я нёсся, как спринтер. Ветки хлестали по лицу, разрывая кожу, ноги вязли в мокром мхе, но я не обращал внимания. Звон преследовал меня, не отставая ни на метр. Более того, я чувствовал спиной холод, лютый, пронизывающий до костей, от которого сводило лопатки.
Впереди мелькнул черный хвост Бруно. Кот взлетел на небольшой холм, поросший густым кустарником, и исчез в нем. Я рыбкой нырнул следом, продираясь сквозь цепкие ветки.
И вдруг упал на сухую траву.
Звон оборвался, словно выключился по щелчку невидимого тумблера.
Я лежал на спине, жадно хватая ртом воздух, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Надо мной качались тонкие ветки с резными листьями. А на них горели тяжелые, влажные гроздья красных ягод.
Рябина.
Целая рощица старых, переплетенных между собой рябин образовывала на холме идеальный круг.
Бруно сидел на границе этого круга, напряженно глядя в чащу.
Я с трудом сел, вытирая кровь со щеки, и посмотрел туда же.
Там, за пределами рябинового кольца, творилось нечто невообразимое. Верхушки елей раскачивались так, будто по ним бил ураганный ветер, хотя на нашей поляне не шелохнулся ни один листок. Метрах в пяти от меня земля вздыбилась, вырвав с корнем пару кустов.
Что-то ходило кругами. Искало лазейку. Я буквально кожей ощущал чудовищную, слепую ярость того, что металось за невидимой границей красных ягод.
— Господи... — прошептал я, вжимаясь спиной в ствол рябины. — Что ты такое?
Ответом мне был лишь тихий хруст ломающихся веток. Существо покружило еще минут десять. Затем холод начал отступать. Деревья выпрямились, и в лес медленно, неуверенно вернулись обычные звуки.
Мы с Бруно просидели в рябиновом кругу до самого вечера. Вышли, только когда начало смеркаться, и сделали крюк километра в четыре, чтобы обойти проклятую колею стороной. Кофр с техникой за полмиллиона рублей я так и оставил в грязи. Плевать. Спишут.
На хутор я ввалился уже в полной темноте. Грязный, ободранный, трясущийся то ли от адреналина, то ли от пережитого ужаса.
Дед Ян сидел за столом при свете керосиновой лампы и пил чай. Жар у него спал, хотя выглядел он всё еще паршиво. Бруно первым делом подошел к миске и принялся громко хрустеть кормом, всем видом показывая, что ничего особенного сегодня не произошло.
— Вернулся, — констатировал старик, не поднимая на меня глаз.
— Вы знали, — я облокотился на дверной косяк, чувствуя, как дрожат колени. — Вы, мать вашу, всё знали! Что там в лесу, Ян Карлович?! Что это за хрень?!
Голос сорвался на крик. Мне нужно было объяснение.
— Радиация? Инфразвуковое оружие военных? Галлюциногенные споры грибов? Дайте мне хоть что-то логичное!
Старик медленно отпил из кружки.
— Чего шумишь, Максимка? Ветер сегодня дурной был. Я ж предупреждал — шторм идёт.
— Ветер?! — я шагнул к столу, ударив по нему кулаком. — Ветер не выжидает в засаде! Ветер не боится, сука, рябины!
Ян посмотрел на меня абсолютно спокойными, выцветшими глазами.
— Я тебе говорил — не ходи за Танцующие сосны. Там болота гиблые, газы выходят. Надышался ты дряни всякой, вот и померещилось. С кем не бывает по первости. Садись чай пить, с чабрецом заварил.
Я смотрел на него и понимал — он не скажет. Ни слова больше не скажет. Защищает ли он эту тварь, или просто знает, что произносить ее имя вслух нельзя — я не понял. Он унесет эту тайну в могилу.
Больше я в Роминтенскую пущу не ездил. Грант передал коллеге, сославшись на семейные обстоятельства.
Но с тех пор, гуляя по паркам Питера, я иногда замираю, если ветер стихает слишком резко. И не могу заставить себя сдвинуться с места, пока не найду взглядом спасительные красные гроздья…
Автор: Виктор Гладков
Тельце как у человека, голова мышья, а лапки собачьи, толстенькие, мохнатые и с когтями. Но наибольшее удивление вызывало все-таки безволосое тельце, а не лапки.Оно походило во всех своих анатомических нюансах на человеческое, за исключением половых органов, которые не просматривались вообще».- Отдаю себе отчет в том, что мой рассказ может показаться вам бредовой выдумкой, - говорит Владимир Чериков из Перми. - Дабы не выглядеть в ваших глазах идиотом, я собрал свидетельские показания людей, которые были очевидцами невероятного происшествия. А случилось происшествие относительно недавно в одной крохотной деревушке, что в Пермской области…
Жила в той деревне древняя старуха знахарка, лечившая жителей окружающих деревень травами и заговорами.Однажды позвали престарелую целительницу к захворавшему мужику. Тот был так слаб, что даже не смог привстать с кровати, когда старушка вошла в избу.Она поводила над мужиком руками, растопырив пальцы, «продиагностировала» его, а потом сухо поинтересовалась, есть ли в доме флакон одеколоном. Жена больного немедленно выставила на стол пузырек «Шипра». Знахарка склонилась над флаконом и, приставив рупором ладони ко рту, что-то долго, очень долго шептала…Затем заявила:- Отныне это заговоренный одеколон. Пусть больной осторожно, крохотными глотками выпьет на ночь все, что есть в пузырьке. К утру он выздоровеет, - и, не произнеся больше ни единого слова, старуха покинула дом занедужившего крестьянина.Больной выпил.Спустя несколько минут у него началась рвота. Его жена едва успевала подставлять тазик. Рвотные позывы продолжались в течение почти всей ночи. Вот почему тазик простоял до рассвета на полу возле изголовья постели, на которой маялся без сна человек, то и дело сотрясаемый желудочными судорогами.Наступило утро. А вместе с ним наступило и резкое улучшение самочувствия больного. На щеках появился слабый румянец. Его супруга, обрадованная всем этим, поболтала о том о сем с мужем, потом наклонилась с рассеянной улыбкой на устах над тазиком, стоявшим на полу. Она протянула к нему руки, дабы подхватить тазик, вынести из избы вон и выплеснуть из него рвоту в помойную яму.И дико закричала от ужаса.Она увидела - в дурно пахнущей жидкости шевелится в тазике какое-то крохотное существо длиною с сигарету.Вот его описание:«Тельце как у человека, голова мышья, а лапки собачьи, толстенькие, мохнатые и с когтями. Но наибольшее удивление вызывало все-таки безволосое тельце, а не лапки. Оно походило во всех своих анатомических нюансах на человеческое, за исключением половых органов, которые не просматривались вообще».Мужчина, всполошенный истошным женским криком, свесился с кровати и вперился удивленным взглядом в тварь, слабо барахтающуюся в тазике. В отличие от своей жены он не перепугался, а, напротив, очень сильно обрадовался:- Ну и ну! Ай да знахарка, ай да бабка, ай да молодчина! Выгнала-таки из меня черта, - и, обернувшись к супруге, приказал: - Принеси литровую стеклянную банку.- Зачем?- Пересадим черта в банку.- Ты с ума сошел. Надо немедленно избавиться от этой погани.- Неси банку, дура, - отчеканил в ответ мужик, повышая голос. - Это мой чертик. Что хочу, то и делаю с ним.Чертик был пересажен в банку - он нырнул в нее вместе со рвотной жидкостью, частично перелитой туда из тазика. Пересаживал чертика лично его хозяин. Пересадив же, накрыл банку марлей и обвязал поверх марли бечевкой по горловине.Весть о неслыханном происшествии разнеслась вскоре по деревне. Информаторы В. Черикова сообщают:- Все мы бегали смотреть на чудо-юдо. Думали, чертик скоро подохнет. Но он все жил да жил, бултыхаясь в рвоте. Так продолжалось несколько дней. Потом кто-то предложил отвезти банку с чертом в райцентр, в поликлинику - «для исследований». Ну, вскоре отвезли ее туда и отдали врачам… Что дальше было с той банкой и чертом, живущим в ней, нам неизвестно.
История с наследством
Что получит человек в наследство от предыдущих поколений, зависит, как ни странно, от него самого. Эта история, во многом реальная, произошла в конце девяностых годов прошлого века.
Особа средних лет, назовём её Людмилой, получила известие о смерти тётки, которой никогда не видела. Слышала, что есть родственница в заброшенном посёлке лесозаготовителей в ста километрах от города, но знаться с ней не пришлось.
Времена были трудные, кризисные, вот Людмила и решила разобраться с нежданным-негаданным наследством - избёнкой да небольшим земельным участком.
Но как добраться до этих Хатырок, в которых даже электричества не стало в связи с тем, что леспромхоз был расформирован? И автобусы, понятно, туда не ходили. Конечной точкой их маршрута был посёлок Тальники, от которого до Хатырок вела таёжная разрушенная дорога. Свою машинку Людмила продала - нужны были деньги для оплаты по кредитам.
Знающие люди посоветовали: поезжай до Тальников, а там найми кого-нибудь из "лошадных". И Людмила отважилась. А в ночь поездки ей приснился сон.
Сидит она в любимом кресле, пытается читать. А свету мало - то ли ненастье за окном, то ли сумерки. Встаёт, подходит к выключателю на стене, щёлкает клавишей - а люстра не загорается. И так морочно, так страшно! Будто за спиной кто-то стоит и дожидается: вот стемнеет совсем, и он в потёмках набросится на жертву. Онемелые пальцы на выключатель давят, но бесполезно - мрак всё гуще, а за спиной всё громче чьё-то дыхание, жадное до Людмилиной кровушки.
Людмила проснулась от своего же крика. Вся в поту, с заполошно бившимся сердцем. Отдышалась, попила воды и снова ухнула в сон.
Вроде бы стоит перед ней моложавая женщина и требует: покажи да покажи фотографию из семейного альбома. А Людмиле почему-то неприятно признаться, что она тот альбом с оторвавшимися корочками давно выбросила. Сразу после смерти матери, вместе с кучей чёрно-белых фоток. А кому они были нужны-то?
Так, с досадой и на саму себя, и на незнакомку из сна, Людмила проснулась. И на автовокзал поехала с тяжёлым сердцем: может, зря она связалась с этим наследством? Только потеряет деньги и время. Но жадность и настырность, которые у Людмилы были вместо интуиции, заставили не сворачивать с выбранного пути.
В Тальниках, едва она вышла из рейсового автобуса, к остановке подкатил раздолбанный "пазик" с табличкой "Хатырки". Людмила чуть было в пляс не пустилась: вот так удача! Забросила в покорёженную дверцу сумки и забралась сама.
Автобус-развалюха затрясся по рытвинам. Людмила осмотрелась: пассажиров в "пазике" полным-полно, а на сиденье рядом с ней - моложавая бабёнка, одетая, как старуха. Сидит, приветливо улыбается. Ну, Людмила и завела с ней разговор. Рассказала о наследстве и спросила, как добраться до тёткиного участка. Бабёнка развеселилась, повернулась к другим пассажирам и крикнула: "Слыхали, Васильна-то, оказывается, померла!" Народ откликнулся дружным смехом. Людмила опустила голову: ей стало стыдно и тошно. Она решила, что больше ни слова своей соседке не скажет.
Автобус, как утка, переваливался с боку на бок на ухабах, нырял носом вперёд, подскакивал и дребезжал. Людмила забылась и очнулась только от голоса над ухом: "Приехали! Ступай прямо по тропинке, прямо на Васильну-то и выйдешь!"
Автобус был уже пуст, даже шофёр куда-то вышел. Людмила с чумной головой и тяжестью в груди подхватила сумки и выбралась. Вот так Хатырки! Избы с заколоченными дверьми и окнами, поваленные заборы и тайга, которая словно бы собралась пожрать останки человеческого жилья. А куда народ-то подевался? Людмила обернулась и увидела тропку, которая ныряла в кусты. Вспомнила совет и зашагала по ней.
Ох уж эта бабёнка-советчица! Верно, решила над Людмилой пошутить и отправила её по кладбищу. Думала, ей будут страшны могилы. А Людмиле после налётов на её магазинчик и непрестанной борьбы с городскими чинушами не страшны истлевшие мертвецы под землей. Бояться живых нужно. Но против них имеется баллончик и травматика. Да и кое-кто из городских ребят в курсе, куда она отправилась. Так что если через два дня не вернётся, эти Хатырки посетит Белый Полярный Лис.
Надо же, а кладбище-то вроде бы перевозили - вон сколько пустых ям, заросших травой, а то и зиявших серой лесной почвой! Повыкопали, видать, родственников и зарыли кости поближе к городу. Понятно, кто ж на Радоницу в такую даль потащится.
Вот только эту могилку не трогали...
Людмилино сердце вдруг больно ударило в грудь и словно замерло. С выцветшей цветной фотки на неё смотрела бабёнка, которая только что сидела рядом в автобусе!
В ясный день, под припекавшим солнышком, по рукам-ногам Людмилы поползли мурашки. Тёмные траурные ели осуждающе смотрели на неё, редкие осинки слезливо бликовали светлой листвой.
Людмила зашагала дальше, не переставая разглядывать уцелевшие могилы. И странное дело: давно похороненные люди напоминали ей пассажиров автобуса! Но ведь она только мельком, искоса бросила на них взгляд...
Тропка закончилась овражком, а выше стоял вполне добротный забор, правда, с облезшей краской. Людмила, обдирая кроссовки, вскарабкалась по склону, увидела цифры на калитке. Тёткин дом! В опрятном дворе пусто. Людмила уже хотела пройти к рыльцу, но загремела собачья цепь. Однако у будки - никого, даже пустой миски с водой нет. Ржавая цепь сиротливо свернулась в реденькой травке.
Людмила пожала плечами и поднялась по деревянным ступенькам. За дверью шибанул в нос странный запах - сырой земли и тлена. Мышь или крыса где-то поблизости сдохли, что ли. Тёткино жилище оказалось на удивление ухоженным. Вещи все, конечно, по моде семидесятых годов, но дорогие - в иные времена люди в леспромхозе прилично зарабатывали, имели доступ к дефициту.
- Вот бы пожить здесь в тишине, подальше от городской суеты! - подумала Людмила.
Она открыла шкафы стенки, стала искать документы, рассматривать тёткино имущество. Но мысль бросить к чертям город так и не оставляла её. Ещё беспокоил вопрос: а как так случилось, что дом не разграбили, не растащили пожитки? Да что это за Хатырки такие - за три часа с улицы не донеслось ни звука?
Но обида на хатырцев, которые посмеялись над ней в автобусе, оказалась сильнее, и Людмила отказалась от запланированного визита к соседям. Очень скоро в незаколоченные окна глянул закат. Старые тюлевые занавески окрасились багрянцем.
И только тут Людмилу пронзила мысль: а почему на кладбище она не увидела свежей могилы? Ведь Панова Маргарита Васильевна, её тётка, схоронена совсем недавно: согласно письму из нотариальной конторы, всего месяц назад.
Людмила, помня об отсутствии электричества, достала из сумки письмо, перечитала. Но дата оказалась другой! Выходило, что тётка померла не в девяносто восьмом, а семьдесят восьмом году! Но документ адресован именно Людмиле.
- Вот чертовщина! - решила Людмила и захлопотала о ночлеге: найти керосиновую лампу, собрать себе ужин, постелить простыни на просторной тахте. Всё само собой объяснится - с утра на отдохнувшую голову.
А в потёмках пустой дом стал страшным. Он показался полным звуков и невидного глазам движения.
Людмила отправилась в сени - взять ведро для малой надобности, поставить его за дверью в комнату, мало ли... И вдруг ощутила знакомое по недавнему сну: за её спиной кто-то стоит! Людмила замерла. Ручка ведра выскользнула из вспотевших пальцев. Раздался грохот. Значит, не сон.
Тонкая ночная рубашка не могла защитить от холода, который исходил от того, кто был у неё за спиной. Движение воздуха словно бы нарисовало картину: вот некто протянул руку, и сейчас ледяные пальцы коснутся Людмилиной спины, проткнут плоть, сожмут сердце... и она останется в этом доме навсегда...
Людмила, не чувствуя своего тела, бросилась в дверь - она ведь должна быть здесь! - но наткнулась на стену, прижалась к крашеному дереву лицом. Должно же быть какое-то спасение! Людмила зашарила по стене, пальцы нащупали выключатель, надавили на кнопку.
Щёлк!
Некто приблизился - Людмила снова ощутила это по движению воздуха.
Щёлк! Щёлк!
Кожу обожгло морозом...
Людмила очнулась на тахте. Всё было залито синеватым светом, вовсе не похожим на солнечный. У стола стояла давешняя бабёнка-шутница и насмешливо глядела на Людмилу.
- Ну что, деваха, ещё раз здравствуй, - сказала бабёнка.
- Вы... ты знала мою тётю? - спросила Людмила, едва шевеля языком.
- А как же! - рассмеялась бабёнка, но потом посерьёзнела и почти зло продолжила: - А ты знала, что она померла в овраге, через который ты перебралась, когда шла сюда? Отправилась по грибы, возвращалась затемно, упала так, что переломала ноги. Пролежала неделю... Её крики слышали только одичалые псы. Они же добела очистили косточки, которые только через год нашли охотники.
- Но люди... - начала было Людмила.
- Твоя тётка была последней хатырчанкой, - отрезала бабёнка.
- А ты кто?! - вскинулась Людмила, до которой стала доходить страшная правда.
- Ритка Панова, - ответила бабёнка глухим, прерывистым голосом.
Людмила не смогла перебороть дурноту. Перед глазами всё потемнело, закружилось.
А сквозь тошноту и муть донеслось:
- Вот кабы ты меня узнала, по карточке-то на памятнике, глядишь, всё по-другому бы пошло...
...Людмила выхаркнула изо рта пенистую рвоту, судорожно глотнула смрадного воздуха. Подняла глаза: над ней нависали почти отвесные склоны уродливого оврага, щетинились корневищами, сочились мутными грязевыми потоками. Мрачное небо сыпало холодным дождём. Раздавался рвущий душу вой одинокого пса...
©HorrorBlog
ПОТЕРЯННЫЕ ДЕТИ
Эту историю мне рассказывал очень давно мой бывший супруг. История принадлежит его семье по отцовской линии. В принципе, я могла опубликовать её и ранее, но так как прошло много времени, воспоминания о ней стали неточными и расплывчатыми. Пришлось встретится на днях с бывшей свекровью, чтобы собрать картинку воедино. А ещё я получила официальное разрешение на публикацию ) Всё-таки, не зря я была любимой невесткой! Но всё-таки, чтобы не было внезапных претензий, имена участников событий изменены.
История берет начало ещё в 1934-м году, когда в семье Толстых родилась недоношенной дочка Геля. Слабенькая девочка была в семье шестым ребёнком из восьми детей, и почему-то, единственной нелюбимой дочерью своей матери. Именно на этом фоне, она оказалось изгоем в своей семье. Мы все знаем, насколько тяжелой была жизнь в то время сельских крестьян. Как много работали и взрослые и дети. Но бедной девочке Ангелине доставалось больше всего.
Когда Вторая Мировая достигла своего апогея, и тяжелой смертельной поступью дошла до станицы, в которой проживала семья Толстых, Ангелине Ивановне было всего девять лет. Отец семейства и старший брат уже как два года находились на фронте. А тут как гром среди ясного неба! Немцы пришли!
К сожалению, против человеческого закона военного времени, не жалели чужаки ни женщин, ни детей. И те и другие, служили в качестве обслуживающего персонала для немецких солдат. Страшное это было время! Мать Ангелины, как могла выкручивалась и прикрывала своих детей. Особенно переживала за среднюю дочь Алёну, которая уже и на ребенка-то не была похожа. Прятала она её долгое время в погребе, от глаз немецких подальше.
Но как известно, всё тайное становится явным... Нашли Алёнку. Мать, видя как у фашистов загорелись глаза на молодую красивую девушку, упав перед фрицем на колени, предложила в замен нелюбимую дочку.
- Хоть съешьте её потом! Главное, Алёнушку мою не трогайте!
Ангелина Ивановна потом рассказывала, что она не держала зла на мать. Маленькая девочка приняла ситуацию со стойкостью и присущим русскому народу героизмом. Однако, видимо суждено было Геле по судьбе, обойти эти ужасы стороной.
Чужой немец отнесся к ней человечнее, чем родная мать. Покачав укоризненно головой, забрал с собой девятилетнего ребенка в хату, где немцы обосновали штаб. Трогать её никто не трогал, наоборот, кормили, развлекали и заботились. Впервые в жизни, в стане врага, Геля чувствовала себя полноценным членом семьи. Ей привезли откуда-то несколько красивых платьев, она таких сроду не видывала.
Да и еды было в достатке. Девочка ночами бегала до родного дому, приносила матери остатки с немецкого стола. Та, без благодарности принимала, семью-то кормить надо... А так, глаза бы её не видели родную дочь!
Геля скрывала от фрицев, что подкармливает свою семью. Однако немцы знали об этом. Просто делали вид, что ничего не замечают. Так пролетел целый год. Немцы ушли. Как прошло расставание Гели с новой семьёй история умалчивает. Однако, после ухода чужаков, мать обратно её не пустила. Ребенка подкармливали соседи.
Тут надо сказать об особом трагизме ситуации. После ухода немцев, в скором времени, горячо любимая матерью Алёнка пропала без вести. В станице зашептались, что сбежала красавица с партизанским отрядом. Однако спустя какое-то время, изуродованное тело девушки обнаружили в заводях местной речки.
Мать, которая буквально высохла от горя, через пару месяцев получила похоронку на старшего сына. Женщине не хватило сил, пережить две потери сразу. И она решилась на страшный грех. Когда её пять детей заснули, она подожгла дом и себя вместе с ними. Как она в ту ночь, не позвала Ангелину домой - до сих пор остаётся загадкой. Видимо настолько ненавидела, что даже умирать рядом с ней не захотела.
После победы отец вернулся в фронта. Стали они вдвоём с Ангелиной быт потихоньку налаживать. Вроде бы всё, должно было наладится, но нет... И тут доставалось девчонке! Отец, долгое время находился в плену и вернулся домой не совсем психически здоровым человеком. Он буквально изводил дочь, обвиняя её во всех смертных грехах. Много пил, периодически её поколачивал. Как она это всё пережила и осталась человеком, ещё одна не раскрытая загадка.
Отец умер. Геля вышла замуж. Муж, тоже особо не был заботлив по отношению к жене. Те же пьянки, те же побои. Припоминал ей, что когда-то, когда вся деревня голодала, Геля отъедалась на фрицовских харчах. Это было очень больно слышать. Ведь это был не выбор ребенка.
Свою единственную дочь - Веру, Ангелина Ивановна родила почти в тридцать пять лет. Она никогда не повторяла ошибок своей семьи, и на своей шкуре понимала, как много значит для ребенка любовь матери. До самого последнего своего вздоха, женщина оставалась замечательной матерью и бабушкой.
А вот Вера, пошла характером в свою бабку. В семнадцать она вышла замуж и стала первый раз мамой. Всего у неё родилось четверо детей погодок. Три сыночка и лапочка дочка! Да вот только история повторилась. Младшая и единственная дочь Ирина, как и сама когда-то Ангелина Ивановна, была ненавистна Вере, аж до скрипа зубов.
Как-то так вышло в жизни, что преклонного возраста бабушка забрала внучку к себе. А Вера осталась жить с мужем и тремя сыновьями. И не смотря на уговоры своей матери, жизнью Ирины не интересовалась.
В 1998-м году произошло чудовищное происшествие. Вера с мужем уехали на рынок, торговать молоком на полдня. Мальчишек закрыли дома. Предполагается, что младший достал спички.... ну а там дальше по сценарию. Потеряла Вера горячо любимых сыновей. И точно также, как и её покойная бабка, ушла спустя какое-то время за ними добровольно.
Ангелину Ивановну, это событие глубоко потрясло. Но она старалась держать себя в руках ради Ирочки. Наверное, это кармический сбой в системе... А может и мать Ангелины, поступив много лет назад таким образом, навела на оставшееся продолжение своего рода проклятье.
Зять Ангелины Ивановны после трагедии, остался жить с ней и с Ирочкой. Он всё-таки одумался, и стал хорошим отцом. Ангелина Ивановна умерла в возрасти семидесяти восьми лет. В кругу своей семьи: внучки и зятя. Буквально недавно Иринка стала мамой. У неё всё хорошо!
Вот так, дорогие друзья бывает... Я многое сократила в рассказе, слишком уж подробности не для слабонервных... Я подбирая слова, долго плакала. Но для Вас всё-таки смогла изложить! Берегите себя! Любите и будьте любимыми!
Родился я в маленьком городке и, наверное, в нём бы и умер, окончив
жизнь в расцвете лет от пьянства, как и многие местные, если бы не друг
моего детства Костик. Лет в 13 с родителями он впервые побывал в крупном
городе и "заболел" им. В то время как детвора мечтала о таинственных
островах и кладах, он бредил шумным муравейником, в котором есть всё,
что, по его мнению, надо для счастья.
После школы он уговорил меня попробовать другую жизнь и мы уехали в
столицу. Сначала было тяжко - общаги, подработка, учёба, а потом
понеслось как по накатанной дороге - первые хорошие заработки, бизнес
вдвоём организовали. Я скоро женился, а Костик всё никак. Девки ходили
за ним толпами, но к рыцарю, которого он весьма успешно изображал,
прилагались тяжёлый характер, ревность и принцип "Коль любить, так
королеву". Всё шутил, что если женится, то только на Шерон Стоун. В
общем, жизнь наладилась, я даже свою родню перевёз к себе поближе. А вот
Костя не успел - умерли старики. Уехал хоронить, да и пропал.
Вернулся Костик через 3 месяца, осунувшийся, уставший весь какой-то.
Предложил выкупить его долю в бизнесе. Домой, мол, хочет вернуться. Я
так и обалдел. Он домом своим Москву мог назвать, но уж никак не то
захолустье, из которого мы когда-то чудом выбрались. Он его с
нескрываемой ненавистью в голосе величал Усть-Зажопинском и настаивал,
чтоб это к нему приезжали родители, лишь бы самому там не появляться. Да
и кто, будучи в здравом уме, поедет из столицы в убогий городок,
живущий единственным устаревшим ещё при царе Горохе заводом, который
вот-вот закроют? Ещё, говорит, в Москве я не высыпаюсь, а там воздух
свежий, отоспался за все годы. А у самого такие мешки под глазами...
Я пытался его образумить, и пытался хотя бы уговорить не продавать жильё
и не выписываться. Куда там, к доводам разума он вообще не
прислушивался, угрожал мне, шипел, чтобы я не вмешивался в его жизнь.
Воевал- воевал я с его внезапным бредом, да и сдался. К чёрту, хочет
жизнь свою гробить - пожалуйста. Долю его я с грехом пополам выкупил,
поругались напоследок страшно.
А через три месяца он звонит, как ни в чём не бывало, на свадьбу
приглашает. Я, конечно, согласился. Появилось, наконец, логичное
объяснение отъезду. Только вот, чтобы такой рациональный, хладнокровный и
умный человек настолько потерял голову из-за бабы?.. Не знаю. Даже если
в глубинке он действительно откопал себе Шерон Стоун.
И, чёрт возьми, насколько верным оказалось это "откопал". Бледная, не
то, чтобы страшная, но серая и незаметная, с жидкими волосами в конском
хвосте, полноватая, низенькая. Боится всех, говорит тихо и в основном
чушь, ума ещё меньше, чем красоты. Почти Шерон Стоун, ага. И рядом
Костик - высокий, обаятельный, приятный на лицо, спортивного
телосложения, всегда стильно одетый, начитанный и увлекающийся историей и
археологией. Я был в шоке. Хотя одна мысль у меня была.
- Неужто по залёту? - я подошёл к нему на свадьбе, когда он курил на
заднем крыльце облезлого ресторана.
- Нет, не поверишь, - Костик поднял на меня усталый и потухший взгляд, -
просто я не могу без неё. Знаю, звучит ужасно. Мне без неё некомфортно,
почти до физической боли. Я догадываюсь, что это не любовь, я не знаю
что это. Но иногда просто надо не противиться судьбе.
Ответ был более чем странным, но ничего другого я из него так и не
выдтянул. Те дни, что я гостил у них, он говорил на любые темы, кроме
своей жены. Делился планами отремонтировать дом родителей, приглашал
летом приехать. И, да, теперь мы перезванивались, он с явным
удовольствием выспрашивал мои новости, интересовался делами фирмы. Но на
предложения вернуться хотя бы на время отвечал категоричное нет. Всё
чаще звал отдохнуть и в конце июня уговорил всё-таки. Дела шли всё хуже с
самого его отъезда, пыльная Москва давила раскалённым асфальтом...
Уехать на природу казалось такой хорошей мыслью! Тем более, что жена с
детьми укатила к своим родителям на море.
С момента той последней встречи спустя полгода друг выглядел явно лучше.
Снова улыбчивый, довольный, разве что не урчал, как настоящий кот.
Хлипкая хатка его родителей превратилась в двухэтажный солидный коттедж.
Когда только успел?..
Дом, надо сказать, стоял на самом краю города. Дальше нашей улицы был
только резкий спуск вниз, к реке и полям. Там никто ничего не строил,
почва плохая. Внизу мы играли в детстве, место пустынное и жутковатое.
На том участке реки часто тонули, взрослые объясняли это подземными
источниками с ледяной водой, попадал человек в течение воды из
подземного ключа и сводило судорогой ноги. А зимой всё было и так ясно -
тонкий лёд. Все знали, что место дурное для купания, но 5-6 человек в
год река забирала. Среди детей ходили дурацкие байки про злых
привидений, утаскивающих людей на дно. Повод для баек был хороший - на
том берегу сохранились чёрные останки сгоревшей деревушки. Злые
привидения из деревни и Чёртов камень были почти достопримечательностями
в нашей глубинке.
К последнему нас ноги и принесли в первую же вылазку на природу. Мы
просто шли куда глаза глядят и болтали. Чёртов камень - это огроменный
валун на берегу реки с выбитыми на нём непонятными знаками. Вокруг него
ходила тьма историй. В основном про всякие языческие обряды. И,
наверное, они были недалеки от истины, мы несколько раз находили на нём
вскрытых мелких животных и птичьи перья. Не знаю, было ли это
жертвоприношением или, может, кто-то просто хотел отпугнуть детишек от
опасного места... Говорили, что взамен на что-то дорогое, камень может
исполнить желание. Никто не верил само собой. Помню из детства, как
Ленка, одноклассница моя, закопала рядом любимую куклу, плакала и
просила, чтобы родители перестали пить. Не исполнилось, конечно.
Странное, кстати, дело, я думал, что со временем под своим чудовищным
весом камень уже уйдёт в песок хотя бы на четверть...
Сидя на высоком обрыве, я жаловался Костику на то, как фигово идут дела,
просил снова его вернуться, он молча смотрел на воду. И тут мне в
голову стукнула дурная мысль. Я встал и, положа на валун обе руки,
громко попросил у мироздания денег для решения проблем. Много, быстро и
чтобы мне за это ничего не было. Костика это развеселило, он сказал, что
подумает, раз я уже у чёрта денег просить решил.
Уже вечером, сидя за домашним сливовым вином, он предложил помочь мне
своими сбережениями. Но дела мои были не настолько плохи, чтобы
потрошить счета друга, тем более что работы в этой дыре не было, он
предполагал, видимо, на них и жить, а у меня теплилась надежда, что он
вернётся в столицу. Да и внезапно взыграла гордость. Что я, не мог без
него ничего сделать что ли?
В поисках новой темы для разговора я оглядел кухню, отметив, что ей не
хватало женской руки. Всё было аккуратно и чисто, Костик вообще был
очень щепетильным в этом плане, но не хватало чего-то душевного такого,
уютного, вышитых прихваток каких-нибудь, например. Да и всяких женских
штучек в ванной не было. Я осторожно поинтересовался:
- Давно со Светкой разбежался?
- Да не разбежался... Утонула она в начале мая.
Костик открыл форточку и, вернувшись за стол, закурил.
Редкое зрелище, на моей памяти он никогда не курил в помещении.
- Мы тут уже жили. Поругались вечером. Выскочила на улицу в истерике. Я
за ней, одумался вроде, помириться решил, но там такой туман был, что,
сколько ни ходил, всё к дому возвращался. Утром ниже по течению... - он
помолчал и потянулся в тумбочку за ещё одной бутылкой, - нашлась. Дура,
ночью успокаивать нервы купанием в холодной воде... Вижу её правда
иногда.
Меня как холодом обдало. Он сказал это таким обычным будничным голосом,
будто поинтересовался, который час. Пересилив себя, я ухмыльнулся и
отодвинул от него бутылку. Костик шутку оценил, рассмеялся и, прикурив
ещё одну сигарету, двинулся уже на крыльцо. Сгущался туман. Здесь в
низине он был частым гостем.
- Вот там Светку и вижу. Кажется, стоит там, зовёт, а потом спускается к
реке. Веришь, нет, сто раз хотел уехать уже, да хотя бы в центр города,
а всё жду по вечерам этот туман дурацкий. Если б я её нашёл тогда...
Вон, видишь?!
Он судорожно махал рукой в сторону реки, но я ничего не видел. Сплошное
марево. А потом Костик сорвался с места и собрался туда идти, как будто
весь сам не свой, я едва успел его схватить и втащить чуть ли не силой в
дом. Под ярким светом кухонной люстры он словно пришёл в себя,
извинился и пошёл спать.
Полторы недели пролетели практически незаметно. Комфортный дом, природа,
свежий воздух, здоровое питание, а из Костика был тот ещё массовик-
затейник. В общем, в Москву возвращаться не хотелось, но пришлось. И
лучше бы не возвращался, а потерялся где-нибудь в глуши. Всё шло
наперекосяк, всё разваливалось, за что ни брался, младшая дочь серьёзно
заболела. Буквально за месяц вся жизнь рухнула в долги. Кредиторы начали
угрожать, жена стала бояться выходить из дома. Квартиру решил продать.
И контрольный выстрел - новость о смерти Костика. Я с тупым выражением
лица сидел у телефона и слушал что-то о наследстве, завещании, я не мог
даже представить себе, что это когда-нибудь случится. Он для меня был
роднее всех родственников вместе взятых. Не помню, как ехал туда. Сразу
на кладбище. Его даже похоронили родственники жены, я узнал слишком
поздно. Говорил с ним о чём-то. И, даже стоя у его могилы, я отчаянно
не хотел верить. Всё было как в тумане.
Выяснилось, что он оставил мне дом и двухкомнатную квартиру в центре
города. О последней я даже и не знал. Видно и правда хотел перебраться
подальше от своих туманных видений. Поехал к нему домой. Уже темнело и я
пошёл сразу спать. Ночью проснулся от странного шума внизу, подумал,
что воры забрались в пустующий официально дом. Что брать тут было, я
скорее был удивлён, что до сих пор никто не влез. Цапнул стальной прут,
которым шторы поправляли и пошёл на первый этаж. Но нет, никого не было.
Показалось или, может, приснилось. Стоило расслабиться и поставить ногу
на лестницу второго этажа, как в кухне раздался звон. Я рванулся туда.
Включил свет и обомлел. За столом сидел Костик. Не зомби, не труп, а мой
друг, настоящий и как живой. Только чуть бледный. Улыбнулся, сделал
жест, приглашающий сесть. Я не сел, я просто рухнул на стул, сжимая
мёртвой хваткой стальной прут, как последнюю соломинку, удерживающую
меня то ли от обморока, то ли от помешательства. Костик, живой, неужели
перепутали, похоронили кого-то не того или на моей кухне бродит...
привидение? Подумал так и осёкся. Это я на его кухне, а не наоборот. А
он словно услышал мои мысли, заулыбался пуще прежнего. И говорит тихо
так:
- Ну что, дома и квартиры хватит на долги? Или машину надо было ещё
отписывать?
Голос его, интонации его, но такой пустой. Вот он губами, глазами
улыбается, а голос пустой, бесцветный. Наливает мне стакан своего
домашнего вина, всё улыбается, а я думал, я с ума сойду. Стакан этот я
залпом выпил и снова вцепился в свой прут. А Костик к газетке потянулся,
оторвал клочок и написал что-то, положил передо мной. Читаю "Беги" и...
просыпаюсь. В холодном поту, меня бьёт крупная дрожь. На часах три
ночи, за окном привычный туман. Только сон. Едва успокоил себя, пошёл в
кухню воды попить. На входе спотыкаюсь - вот он мой спасительный
стальной прут. Включаю свет - на столе пустая бутылка и стакан,
перевёрнутый дном вверх. Под стаканом что-то лежит. Точно, клочок газеты
с кричащим "Беги".
Очнулся я уже часов в шесть утра, в своей машине, судорожно сжимая
металлическую иконку Николая Чудотворца, прежде приклеенную к передней
панели. Приснилось, привиделось, лунатил. Уговорил сам себя выйти, пошёл
к дому. Или не привиделось? Вон стоит в тумане, машет, зовёт. Костик?
Не знаю о чём я тогда думал и думал ли вообще, но я пошёл за ним. Шёл,
шёл, шёл... Мне кажется чёрт меня водил целую вечность, крутил по кругу,
смеялся голосом друга, звал. Я словно понимал, что это не Костик, но
так отчаянно рвался будто бы поймай я призрака, я сумел бы вернуть
друга. Я в это... верил что ли. И никогда больше и ни во что я не верил
сильнее, чем тогда в эту откровенную мистическую глупость.
Было очень холодно, но я этого не чувствовал, пока меня кто-то резко не
дёрнул назад. Оказывается, я уже стоял почти по пояс в ледяной воде
рядом с Чёртовым камнем, а какой-то старик тянул меня за руку.
Счастливая случайность, сосед увидел, как я побежал к реке и пошёл за
мной. Я ему всё рассказал, думал он сейчас психушку вызовет, а он
головой покачал только и говорит: "Много дураков к камню ходят, вот и
вылавливают потом их или их близких, самое дорогое, говорят, забирает.
Но, Костик твой знающий был, не из нашего теста, вот Костика и слушай". Я
на него смотрю ошалело, и спрашиваю :"Как же слушать, когда он умер?".
Дед руками развёл только и отвечает: "Жалко баба его дура была, прямо
как ты".
Отогрелся и поехал на кладбище. Не знаю, что я там ждал увидеть.
Разрытую могилу? Снова привидение? С памятника смотрит Костик, рядом
могила его жены, бесцветной мыши, на которую никто бы и никогда не
обратил внимания, если бы не её заветное желание, выпрошенное в "нужном"
месте. Да вот только черти на подносе любовь принести не могут, как ни
желай, но они быстро забирают "своё". Ещё вчера я ни за что бы не
поверил в такую чушь, но теперь это объяснение его тогдашнего отъезда
было едва ли не единственным и самым логичным.
Наследство я потом продал, конечно. Мою шкуру оно спасло, но... Мне до
сих пор часто снится сон, как я в тумане ищу своего друга, что он вот
рядом, протяни руку, но он постоянно ускользает. И снится этот смех. И
это "хватит на долги?". Я боюсь по ночам заходить на кухню, он иногда
бывает там, улыбается, советует, всегда верно, но как же я его боюсь. И
себя боюсь. Как же тяжело жить с этим чувством вины, которое давит на
грудь всем весом Чёртова камня, как страшно засыпать, когда эти ужасные
кошмары подстерегают меня, когда манит проклятый туман...
Служа в центральной областной психиатрической больнице штатным
психиатром в четвёртом отделении, и, сталкиваясь с отдельными
проявлениями отклонений человеческой психики, не описанными в советских
учебниках, я, по природной своей пытливости стал интересоваться опытом
предыдущих поколений докторов, включая дореволюционных. Там я обнаружил
объяснения некоторых своих недоумений, но все они были так или иначе
связаны с религиозными понятиями о душе и душевных болезнях. В
частности, тогда я в первый раз встретился с понятием «одержимости» или
«беснования», и в приведённых примерах опознал явные совпадения с
наблюдениями из своей собственной практики. Несмотря на всю архаичность
изложения, некоторые принципы подхода к диагностике и лечению
душевнобольных показались мне заслуживающими внимания и я решился на
эксперимент. Вместе с таким же как я молодым доктором М. (сейчас он
священник и настоятель домовой церкви во вновь организованном
православном отделении той же центральной областной психиатрической
больницы, где мы с ним тогда служили вместе) мы решили опробовать
старинный способ определения одержимости с помощью святой воды. Способ
этот предельно прост. Больному предлагают для питья на выбор несколько
стаканов с водой, из которых только один наполнен обычной водой, а
остальные – святой, то есть освящённой в церкви священником с помощью
молитв и креста. Так вот, если болезнь душевнобольного имела природу не
естественную а демоническую, то он любое количество раз безошибочно
выбирал из всех стаканов тот, в котором была обычная, не освящённая
вода.
Для эксперимента мы выбрали больного Т., страдающего припадками
неясного происхождения, которые, достаточно условно были обозначены в
его карте как «неорганическое заболевание центральной нервной системы». К
тому же, сам Т. был среднего возраста, тихий кроткий человек, в котором
болезнь, кроме ежедневных припадков, впрочем достаточно коротких, ничем
иным себя не проявляла. Болен он был около трёх лет, за время которых,
частота припадков прогрессировала с одного припадка в три месяца, до
ежедневных. Лекарственные препараты того времени, существенных
результатов не давали.
Доктор М. принёс двухлитровую банку святой воды, которую доставила ему
из церкви двоюродная сестра, мы взяли в пищеблоке шесть стаканов,
пометили их с помощью кусочков лейкопластыря и шариковой авторучки,
таким образом, что никто кроме нас самих, не смог бы отличить эти метки,
и приступили к эксперименту.
Заранее, разлив по пяти стаканам святую воду и в один – простую, мы
пригласили Т. и предложили ему выпить воды из стакана, который он сам
может себе выбрать.
Т. посмотрел на стаканы с водой, как‑то съёжился, затем, устремив на
доктора М. прожигающий ненавистью взгляд, с несвойственной для него
хрипотцой, сказал: – А, не боишься ты, батюшка, со мной в эти игрушки
играть?
После чего уверенно взял единственный стакан с простой водой. Но мы,
не дав ему выпить, переменили положения стаканов и вновь предложили
взять один. В течение эксперимента, мы восемь раз меняли положение
стаканов, и каждый раз Т. безошибочно брал тот, в котором была простая
вода. После восьмого раза, переставляя стаканы в девятый, закрывая свои
действия от Т. своей спиной, доктор М. незаметно плеснул немного святой
воды в стакан с простой. Реакция Т. не заставила себя ждать: – Сам пей
свою гадость, поп! – грубо рявкнул, обычно вежливый Т. и отвернулся к
окну.
Оставшись одни, мы с доктором М. долго сидели молча. Потом, он
поднимаясь выдохнул то, о чём думали мы оба – Значит есть Бог.
"Флавиан" Александр Торик
Простите Христа ради
Автор: DUK
История эта
произошла когда мне было 6-7 лет в 1979-1980гг. На лето я приезжал к
бабушке в небольшой городок под Сызранью. Жили мы в современной
многоэтажном доме, обычной жизнью советских людей. В семье было все
хорошо, в школу я еще не ходил, компьютеров не было вообще, а телевизор
заканчивал вещание в 21.00. Бабушка была на пенсии, а дед трудился на
железной дороге начальником и руководил партийной организацией
предприятия. Все было хорошо и привычно. Только родители были расстроены
тем, что по ночам я начал беспокойно спать, просыпаться от кошмарных
снов и много болеть. Обрывки некоторых снов я отчетливо помню. Одним из
самых часто повторяющихся был сон как я захожу в лифт нашей девятиэтажки
и нажимая на нужный мне этаж уезжал не вверх, а вниз под землю, а двери
открывались в темном сыром помещении похожем на могилу с осклизлыми
глинистыми стенами и какая то неведомая сила тянула меня дальше во мрак,
а повернуться и нажать на другие кнопки было невозможно как будто я был
скован и окружен чем то плотным и вязким. Просыпался я в холодном поту,
обессиленный и подавленный.
В общем, водили меня к врачам, но отклонений от нормы никаких выявлено
не было. Врачи связывали это с моим взрослением и перестройкой нервной
системы.
Так как мой отец и дед были атеистами и ни во что сверхъестественное не
верили, то вполне удовлетворялись объяснениями врачей.
К тому же я, как тогда было очень распространено, не был крещен и
получал дома советское атеистическое воспитание.
Пришло время очередной раз ехать к бабушке, так как деду дали квартиру в
новом доме и необходимо было помочь им с переездом.
На следующий день после переезда мама сказала мне, что завтра мы с
бабушкой поедем навестить одну старую женщину. О главной цели этой
поездки я конечно же не знал, но для ребенка побывать в новом месте,
всегда приключение.
Старушка, которая была местной ведуньей, сказала, что меня привязал к
себе колдун или колдунья для каких то своих целей. А так как я был
голубоглазый, светловолосы мальчик к тому же еще и некрещеный, то для
них я просто находка и все эти мои сны и болезни связаны с этим. Она
обещала сделать так, чтобы колдун сам от меня отказался.
Об этом и последующих визитах к старушке я помню немного. Помню только
небольшой деревенский дом и старую сухонькую женщину в платочке. Еще
помню, что она что то шептала надо мной усадив на пошарпанный табурет
под иконами с зажжёнными свечами выпроводив всех в сени.
При последнем посещении вернула нам пачку комкового сахара и мою любимую
футболку и запретила мне строго настрого уходить с кем либо кроме
родственников, брать какие либо предметы, игрушки или угощения даже у
хорошо знакомых людей. Носить три дня только эту футболку и пить чай
только с этим сахаром.
И вот, когда она выполнила все что она считала нужным, то сказала моим
родным следующе: В течении трех дней к Вам в гости напросится «тот» кто
забирал у него жизненную энергию. Проситься он будет настойчиво и если
Вы сделаете все как я скажу, то он от меня отстанет т.к. сейчас ему
очень «не сладко» от моих заговоров.
Какие инструкции получили мои бабушка и мама я конечно же не знал.
Появиться он должен в квартире под любым предлогом и самое главное будет
происходить перед его уходом. Он трижды повторит слова: «Простите
Христа ради» и при каждом произнесении будет делать полный круг вокруг
себя. И ему надо ответить: «Бог простит».
Бабушка, естественно, предупредила деда о словах ведуньи за что
выслушала лекцию по атеизму, мракобесию и была отругана за бабский треп и
средневековую ворожбу, но как умеют женщины, смогла уговорить деда
выполнить все в точности если потребуется.
Последующие 2 дня я скучал, осваивая новую хрущевку так как особых
развлечений не было, а во дворе я пока никого не знал.
И вот настал третий день. С самого утра к деду стал напрашиваться под
видом новоселья дядя Миша с которым у нас на старой квартире были
соседние балконы и с которым я всегда беседовал стоя на своем балконе о
разном и играл в игру по перетягиванию конфет с балкона на балкон,
которая мне очень нравилась.
И вдруг, бабушка выдала мне огромную по тем временам сумму в 3 рубля на
кино, аттракционы в парке, мороженое и просила погулять подольше в этот
день, чего никогда раньше не было.
Пообедав, я обрадовано зашагал в направлении кинотеатра. Идя вдоль
нашего нового дома, я увидел быстро приближающегося дядю Мишу ровесника
деда. Мне тогда показалось что идет он слишком быстро, а когда он увидел
меня, еще больше ускорил шаг и стал мне махать чтобы я остановился. В
это же время я услышал с балкона окрики бабушки и мамы, которые махали
мне чтобы я шел быстрее и не останавливался. Мне тогда показалось что
они были очень недовольны тем что я сбавил шаг.
Помахав дяде Мише, я не останавливаясь побежал дальше, недоумевая о
странном поведении родственников. Я до сих пор не знаю, что было бы если
бы я в тот момент остановился и дождался бы его.
Все дальнейшее что происходило в нашей квартире, пока я развлекался,
буду описывать уже со слов бабушки, мамы и деда.
Со слов деда, они посидели с дядей Мишей, вяло обсудили последние
новости, попили чаю и тот заспешил домой, сославшись на недомогание и
подступающую болезнь.
Каково же было изумление деда и шок матери с бабушкой когда обычный
советский человек стал в коридоре крутиться волчком, кланяться и
приговаривать те самые слова которые сказала ведунья: Простите Христа
ради!
Опешив, дед дрожащим севшим голосом прошептал: Бог простит!
И уже более твердо: Уходи и больше к нам не приходи!
С тех пор я стал спать спокойно, меня окрестили с разрешения деда и
отца, а они задумались что не все происходящее с нами укладывается в
теорию атеистического учения.
Вот такая вот история!
Попал в тело добого помещика.
Попал в тело доброго помещика.
## Глава 1. Юбилей, который всё изменил
Вечер 2026 года накрыл Рязань тяжёлым, сырым туманом — будто город укутали в мокрое одеяло. В ресторане «Золотой век» гремела музыка, мигали неоновые огни, а в воздухе витал запах жареных крылышек, дорогого парфюма и дешёвого шампанского. Андрюха Тулин отмечал свои сорок лет.
— Ну, братцы, сорок стукнуло! — орал он, поднимая бокал, в котором плескалась янтарная жидкость. — Жизнь только начинается!
Вокруг хохотали друзья, кто-то уже танцевал на столе, девушки в коротких платьях кружились в вихре веселья. Одна из них, с ярко-красными волосами и дерзкой улыбкой, вдруг сорвала с себя жакет и начала извиваться под бит, будто хотела показать стриптиз прямо посреди зала. Администратор, бледный и напряжённый, кинулся к ней, уводя под руку, бормоча что-то про «не положено».
Андрюха этого почти не видел. Он уже плыл, мир вокруг стал мягким, размытым, как акварель под дождём. Ещё пара бокалов, ещё один тост, ещё один смех — и время начало течь иначе.
Когда вечеринка выдохлась, он вывалился на улицу, шатаясь, цепляясь за фонарные столбы, будто они могли удержать его от падения в эту серую, холодную ночь. Улица была пустынной, только редкие машины проносились мимо, оставляя за собой полосы света.
— Эй, мужик, не спеши, — прозвучал голос из темноты.
Андрюха обернулся, но не успел ничего сказать. Тень метнулась вперёд, удар пришёлся в висок, и мир погас, как выключенная лампочка.
---
## Глава 2. Чужое тело, чужой мир
Андрей очнулся от ощущения, будто его голова зажата в тисках, а во рту стоит мерзкий привкус железа и чего-то травяного. Но боли не было. Ни острой, ни тупой, ни ноющей — вообще никакой. Он пошевелил пальцами, потом руками, потом ногами. Всё было на месте, целое, будто и не было никакого нападения, никакой темноты.
Зрение возвращалось медленно, словно кто-то осторожно снимал с глаз плотную ткань. Сначала были только пятна света и тени, потом контуры, а затем и лица.
Над ним склонилась молодая девушка с испуганными глазами и растрёпанными волосами.
— Госпожа Агрипина Банифатьевна, помогите нашему барину Порфирию Сильвестровичу! Ему плохо! Может, он упал? Он мой самый лучший барин! — кричала она, заламывая руки. — Он мне шаль какую подарил, пуховую…
— Тьфу на тебя, Палашка! Живой твой барин, просто перебрал вчера на своём дне рождения в гостиной. Вот немного и приболел. Принеси лучше лекарство из моего стола. Тебе персонально разрешаю, — ответила другая женщина, высокая, статная, с суровым лицом и туго стянутыми волосами. В её голосе слышалась усталость и лёгкая насмешка.
Палашка метнулась куда-то, а госпожа Агрипина Банифатьевна наклонилась к нему, взяла его руку, проверяя пульс, и вдруг резко поднесла к его губам стакан с мутной, желтоватой жидкостью.
— Пей, барин. Это тебе поможет.
Жидкость была противной, горькой, с резким запахом трав и спирта. Андрей хотел выплюнуть её, но не смог — горло само сделало глотательное движение. И в тот же миг зрение прояснилось окончательно.
Он увидел потолок с лепниной, тяжёлые бархатные шторы, старинную мебель, свечи вместо ламп. На стене висел портрет мужчины в мундире, а рядом — старинные часы с маятником, мерно отсчитывающие время.
«Это не мой дом, — пронеслось в голове Андрея. — Это вообще не мой мир».
Но прежде чем он успел что-то сказать, Агрипина Банифатьевна строго посмотрела на него и произнесла:
— Ну вот, барин Порфирий Сильвестрович, теперь ты в порядке. А теперь расскажи, что с тобой приключилось?
И в этот момент Андрей понял: он больше не Андрюха Тулин из 2026 года. Теперь он — помещик Порфирий Сильвестрович Сюткин. И этот мир не собирается его отпускать.
---
## Глава 3. Первые решения
Утро пришло с криками петухов, запахом дыма и свежего хлеба. Андрей — или теперь уже Порфирий Сильвестрович — сидел в кресле у окна, пытаясь осознать, что происходит. Перед ним на столе лежали бумаги, печати, письма. На стене висели портреты предков, которые смотрели на него с молчаливым укором.
В дверь постучали, и в комнату вошла Палашка, держа в руках поднос с чаем и пирожками.
— Барин, может, ещё чего желаете? — спросила она тихо, опустив глаза.
Андрей посмотрел на неё и вдруг почувствовал странное тепло. Эта девушка, пусть и из другого времени, казалась ему ближе, чем кто-либо в его прошлой жизни.
— Палашка, подожди, — сказал он, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Скажи, а кто тут у нас за хозяйством отвечает? Мне нужно кое-что обсудить.
Через полчаса перед ним стоял управляющий, седой мужчина с проницательным взглядом, и докладывал о делах имения. Андрей слушал, кивал, но в голове у него крутились совсем другие мысли.
После разговора он позвал к себе нескольких крепостных, которых ему описали как самых преданных и трудолюбивых. Среди них был Прошка Кривой — невысокий мужчина с грубыми руками и внимательными глазами.
— Прошка, — начал Андрей, стараясь звучать как настоящий барин. — Говорят, ты рисовать умеешь?
Прошка покраснел и опустил глаза.
— Так точно, барин. Рисую, как могу. Только вот… не положено мне это.
— Положено, — решительно сказал Андрей. — Я даю тебе вольную. Ты свободен. И если хочешь, можешь учиться дальше, рисовать, делать что хочешь.
Прошка замер, будто не поверил своим ушам, а потом упал на колени, целуя край его одежды.
— Спасибо, барин! Спасибо!
Андрей помог ему подняться и махнул рукой, показывая, что не нужно благодарностей.
Затем он подозвал Палашку.
— Ты тоже свободна, — сказал он мягко. — Ты заслужила это.
Девушка всхлипнула, прижала руки к груди, но не смогла вымолвить ни слова.
А потом Андрей позвал к себе Мишку Милохина — крупного, грубого мужчину, о котором ходили слухи, что он бьёт свою жену. Когда тот вошёл, в его взгляде читалась смесь страха и наглости.
— Мишка, — голос Андрея звучал твёрдо. — Говорят, ты свою жену бьёшь. Это правда?
Мишка замялся, переминаясь с ноги на ногу.
— Да как же… барин… она же… непослушная…
— Больше не будешь, — перебил его Андрей. — Если ещё раз поднимешь на неё руку — будешь высечен на конюшне. Понял?
Мишка кивнул, побледнев, и быстро вышел из комнаты.
Оставшись один, Андрей сел в кресло и глубоко вздохнул. Он понимал, что эти решения — только начало. Впереди его ждали новые испытания, новые люди и новый мир, в котором ему предстояло найти своё место.
Но главное — он был жив. И у него был шанс всё изменить.
## Глава 7. Кровь на площади
Июньская жара плавила смолу на крышах изб. В деревне, которую Порфирий Сильвестрович мысленно перекрестил из «Кретьян» в «Светлую», стояла неестественная, звенящая тишина. Крестьяне, оглушенные невиданной барской милостью, работали истово, с опаской поглядывая на барский дом — не передумал ли чудотворец.
Тишину разорвал детский визг, полный такого ужаса, что у Порфирия, сидевшего над конторскими книгами, мороз пошел по коже.
В избе Фильки Кривого пахло сивухой, кислой капустой и кровью. Пьяный вдрызг Филька, красный, с мутными глазами, навис над десятилетним сыном. В руках он сжимал тяжелый дубовый ухват.
— Я те сказал, паскуда, иди телят гонять! — ревел отец, опуская ухват на тощие ноги мальчика. — Я те покажу, как от работы бегать!
Мальчишка, сжавшись в комок у печи, уже не кричал, а только тонко, по-заячьи выл. Спина его превратилась в кровавое месиво. Мать, бросившаяся заслонить сына, отлетела к стене от удара пудового кулака в висок. Она рухнула на пол, как подкошенная, прямо на глазах у ребенка.
— Тятенька, не надо… — прошептал мальчик, размазывая по лицу кровь, хлынувшую из разбитого носа.
Это только раззадорило зверя. Филька отбросил ухват и принялся бить сына кулаками по лицу — тяжело, с хлюпаньем, превращая детские черты в бесформенную массу.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Порфирий. Он не шел, он летел, ведомый памятью тела — памятью Андрюхи Тулина, выживавшего в девяностые.
Филька обернулся на звук, замахиваясь для нового удара. Он не успел. Порфирий шагнул вперед, сокращая дистанцию, и с короткого, жесткого замаха ударил мужика в переносицу. Раздался сухой хруст, будто наступили на сухую ветку. Кровь из носа Фильки брызнула на стену, заливая лубочные картинки, густо и быстро, как из пожарного рукава.
— Это тебе за сына, — прорычал барин, не чувствуя ни капли дворянского снисхождения.
Филька, оглушенный, попятился. Порфирий сделал шаг следом и, вложив в движение всю инерцию своего нового, молодого тела, нанес удар с вертушки — классический «маваши-гери», который когда-то вбивали в него на полковых учениях. Каблук сапога с чудовищной силой врезался в челюсть тирана.
Звук был таким, словно сломали сухую доску. Филька рухнул на пол, перекатился на спину и замер. Из приоткрытого рта на половик потекла струйка темной крови.
Жена Фильки, очнувшись, завыла раненым зверем, бросаясь к мужу. Сын, увидев, что отца бьют, пополз к ногам Порфирия, обхватил их липкими от крови руками:
— Барин, не бей тятю! Не бей, Христом Богом молю!
Порфирий посмотрел на вихрастую, грязную макушку мальчика. Внутри него что-то оборвалось — жалость к этому ребенку боролась с ледяной яростью к пьяному чудовищу. Он наклонился, тяжело положил руку на плечо мальчика и потрепал его по волосам.
— Не проси о пощаде для него, отрок. Ты должен спасибо сказать барину.
Он выпрямился, обвел тяжелым взглядом замерших в дверях слуг — Прошку, который теперь был свободным художником, и Фильку-конюха.
— Этого на площадь, — голос Порфирия стал мертвенно-спокойным. — Прошка, Филька-конюх. Берите барскую телегу. Привяжите его за ноги веревкой. И тащите мордой по всей деревне. Чтобы каждый камень его рожу узнал. Как притащите на площадь — сорок ударов батогами. За жену. За сына. Если еще раз в этой деревне бабу или дитя тронет — убью к чертям собачьим. Сам. Лично. Своими руками шпицрутен вгоню. Приказ понятен?!
— Понятен, барин, — прохрипел Прошка, падая на колени от одного только голоса.
Слуги, привыкшие к новым порядкам, действовали сноровисто. Тело Фильки, так и не пришедшего в сознание, привязали за ноги к задку телеги. Визгнули несмазанные колеса.
— Пример всем будешь! — кричали мужики, погоняя лошадь. — Впредь не будешь баб бить! Порфирий Сильвестрович вам не Салтычиха Дашка, которая за такое по головке гладила да сама дитя убить не брезговала!
Тащили его долго. Лицо Фильки стерлось в кровавую кашу, пыль забила рот и глаза. Когда телега остановилась на площади, мужик был еще жив, но дышал с жутким бульканьем.
Порфирий лично отсчитал удары. Первый же батог, со свистом рассекая воздух, переломил Фильке позвоночник. К пятнадцатому удару толпа поняла — он не жилец. К сороковому тело лишь дернулось в последний раз и обмякло.
Мужик испустил дух прямо на площади, под испуганный шепот крестьян.
Когда мертвого унесли, к Порфирию подошла Верка, молодая вдова из соседней избы, чей муж сгинул на заработках в городе. Она смотрела не на труп, а на барина. И во взгляде её, впервые за долгие годы, не было страха. Там было восхищение. А рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой, вольный теперь слуга барина — конюх Егор. Их руки случайно соприкоснулись. В этот душный июньский вечер, пахнущий кровью и пылью, в деревне рождалась новая любовь.
## Глава 8. Тиф и тайные встречи
Осень пришла внезапно, ударив ранними заморозками. И ударила она не по полям, а по барскому дому.
Агрипина Банифатьевна слегла в одночасье. Вечером еще ворчала на Палашку за холодный чай, а утром металась в жару, бредила и рвала на себе ночную сорочку. Местный лекарь, старик с трясущимися руками, лишь развел ими, перекрестившись:
— Брюшной тиф, Порфирий Сильвестрович. Черная немочь. Молитесь.
Порфирий трое суток не выходил из спальни жены. Он, Андрюха Тулин, никогда не знал такой тоски. Он, Порфирий Сюткин, привык откупаться от женщин деньгами и подарками. Эта же сухая, вечно недовольная женщина за полгода стала его якорем, его единственной связью с этим миром. Он поил её с ложки бульоном, вытирал холодный пот со лба и впервые в жизни молился — не по канону, а по-своему, грязно и отчаянно, как просил корешей в армейке прикрыть спину.
На четвертый день она открыла глаза. Посмотрела на него ясно, чисто, без тени бреда.
— Порфирюшка… — прошептала она. — Не спасешь. Отпусти грехи. Вольную… Палашке… вторую… за верность…
К вечеру её не стало.
Порфирий сидел у остывающего тела до рассвета. Он не плакал — внутри него словно выжгли огромную дыру. Когда пришли слуги обмывать покойницу, он ушел в кабинет и заперся. Оттуда неслись звуки, от которых дворня крестилась: барин выл, как раненый волк, круша тяжелую мебель.
Палашка, получив вторую вольную, осталась. Она ходила по дому тенью, ставя перед барином еду, которую он не трогал. Она видела его горе, и её сердце, впервые познавшее не барскую похоть, а настоящую женскую любовь, разрывалось от жалости. Она любила его сейчас — растерзанного, страшного, свободного от жены.
Но Порфирий её не видел. Его взгляд, когда он начинал приходить в себя, искал другую.
Елену. Ленку, вдову забитого насмерть Фильки.
Он помнил её глаза на площади — темные, огромные, полные ужаса и странного, запретного понимания. Он пытался гнать эти мысли. Жениться на крепостной? Андрюха Тулин плевал на условности, но Порфирий Сюткин знал законы Империи. Женитьба на холопке — это гражданская смерть. Потеря земли, титула, чести. Дворянское собрание сотрет его в порошок.
Но тело помнило другое. Помнило, как она пахнет — печным дымом, парным молоком и какими-то горькими травами.
Встречи начались через месяц после похорон.
— В баню пойдешь? — глухо спросил он её вечером, встретив у колодца. Сказал грубо, по-хозяйски, чтобы никто не догадался о его дрожи.
— Пойду, барин, — тихо ответила она, не поднимая глаз.
Баня стояла на отшибе, у самой кромки леса. Порфирий приходил первым, растапливал печь до адского жара, чтобы пар выбил из головы мысли о гробах и саванах. Она приходила позже, кутаясь в шаль.
Они не говорили о любви. В их положении слова были лишними и опасными. Он смотрел, как она моется — скупо, быстро, стыдливо. Как вода стекает по её покатым плечам, на которых еще виднелись желтоватые следы от побоев Фильки.
Он подходил сзади, зарывался лицом в её мокрые волосы и молчал. Она не отстранялась. Её руки, сильные, привычные к работе, ложились на его ладони.
Это было безумием. Это было единственным, что удерживало его от окончательного безумия. Тайный, греховный союз ангела-мучителя и женщины, чей муж погиб от его руки во имя справедливости. Они оба были прокляты этим миром, и только в раскаленной темноте бани могли дышать свободно.
## Глава 9. Письмо из столицы
Зима 1855 года выдалась лютой. Леса трещали от мороза, волки подходили к самой околице деревни Светлой. Порфирий стоял у окна, грея руки о кружку с горячим сбитнем. Рядом, на подоконнике, грелась на закатном солнце белая кошка Агрипины. Порфирий не гнал её — присутствие мертвой жены в виде этой кошки было единственным теплом в промерзшем доме.
В дверь кабинета тихо, бочком, протиснулся Прошка. В руках он держал серебряный поднос, на котором лежал один-единственный конверт из плотной синеватой бумаги. Сургучная печать была тяжелой, имперской — двуглавый орел.
— Из Петербурга, барин, — прошептал Прошка. — Фельдъегерь. Лично в руки велено.
Пальцы Порфирия, еще недавно ломавшие челюсти, вдруг сделались чужими и непослушными. Он сломал печать. Внутри был плотный лист, исписанный витиеватым, но властным почерком. Канцелярия Его Императорского Величества.
«Действительному статскому советнику, помещику Порфирию Сильвестровичу Сюткину.
Милостивый государь.
До сведения Министерства Внутренних Дел и лично Государя Императора Александра Николаевича дошли сведения о непомерной, противной уложениям старины, милости, чинимой Вами в отношении подданных крестьян Вашего рязанского имения.
Ведомости гласят о неслыханном: о введении десятичасового рабочего дня, о выдаче вольных грамот за рождение детей и болезни, о телесных наказаниях, кои Вы применяете не к мужикам, а к дворянской чести своей, сожительствуя с холопкой Еленой, вдовой убиенного Вами же Филиппа.
Дворянское собрание роптало, баре пишут на Вас доносы, называя смутьяном и якобинцем. Однако Государь, памятуя о Вашей службе и необычном складе ума, не спешит с опалой. Но Его Величество весьма озадачен.
Вам надлежит прибыть в Санкт-Петербург сего числа для личной беседы в Зимнем дворце. Отказ будет расценен как бунт.
Карета и охрана прибудут за Вами через три дня.
Министр двора, граф Адлерберг».
Порфирий дочитал и медленно опустил руку с письмом.
— Собираться? — тихо спросил Прошка, который, несмотря на вольную, считал себя тенью барина.
Порфирий посмотрел на свое отражение в черном оконном стекле. На него глядел изможденный мужчина с ввалившимися щеками и лихорадочным блеском в глазах.
— Собирай, — кивнул он. — И позови Лену. Сюда. Немедленно.
Прошка испарился. Порфирий подошел к столу, выдвинул ящик и достал оттуда тяжелый, потертый кожаный кошель. Тот самый, с которым Андрюха Тулин когда-то ходил на стрелки в девяностые. Внутри тяжело брякнуло золото — его неприкосновенный запас, который он берег на самый черный день.
Этот день настал.
Когда Лена вбежала в кабинет, кутаясь в шаль, он уже стоял у стола. Он не стал подходить к ней, не стал целовать. Расстояние между ними теперь измерялось не шагами, а имперской политикой.
— Я уезжаю в Питер, — сказал он, не глядя на неё. — Меня вызывает царь.
Её лицо побелело.
— Это из-за меня? Из-за нас? Тебя сошлют?
— Хуже, — усмехнулся Порфирий, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Меня попытаются уничтожить. Законно. За то, что я построил рай в отдельно взятом уезде.
Он подошел к ней, взял её лицо в свои ладони. Ладони были ледяными.
— Слушай меня внимательно, — его голос стал тем самым, площадным, не терпящим возражений. — Если я не вернусь через месяц, бери Степку. В этом кошеле золото. Хватит, чтобы выкупить вольную всей деревне. Бросайте всё и идите на Дон. К казакам. Там бумаги не спрашивают.
— Я не поеду, — она вцепилась в его рукава. — Я здесь останусь.
— Ты дура? — рявкнул он так, что кошка на подоконнике подпрыгнула. — Если меня сгноят в Сибири или упекут в дурку, тебя баре-соседи в карты разыграют! Ты — мое слабое место. Моя болезнь. Тебя уничтожат первой, чтобы мне больнее сделать.
Он притянул её к себе, целуя жестко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё прощание.
— Жди, — выдохнул он ей в губы. — Молись. И если услышишь, что я умер — беги в тот же час.
Через три дня, когда вьюга замела все дороги, черная карета с императорским вензелем на дверях увезла Порфирия Сильвестровича Сюткина на север. В деревне Светлой остались вольный художник Прошка, влюбленная Верка, вдова Лена с больным сыном на руках и мертвая тишина ожидания, которая всегда приходит на смену кровавому бунту или святому чуду перед тем, как начнется настоящая буря.
## Глава 10. Выбор Сюткина.
Санкт-Петербург встретил Порфирия не снегом, а сырым, пронизывающим до костей ветром с Финского залива. После сухой рязанской стужи местная зима казалась липкой могилой. Зимний дворец давил на плечи не роскошью, а тяжестью государственной машины. Здесь пахло воском, мокрыми шинелями гвардейцев и застарелым потом страха.
Его не бросили в острог и не отправили этапом в Сибирь, как шептались дворня. Его провели по бесконечным анфиладам в Малый кабинет Его Величества. Александр II стоял у окна, глядя на серую Неву. Он обернулся, когда камердинер объявил о госте. Лицо императора было серым, под глазами залегли тени — шла изнурительная Крымская война, и государю было не до причуд провинциального помещика.
— Садитесь, Сюткин, — царь кивнул на кресло, сам оставшись стоять. — Я читал отчеты. Я читал ваши указы. Мой двор в ужасе. Сенат требует примерного наказания. Они называют вас карбонарием, Пугачевым в миниатюре. Вы понимаете, что вы натворили?
— Я дал людям надежду, Ваше Величество, — Порфирий не сел. Он стоял, расправив плечи, и смотрел на царя прямо, без дворянского угодничества, которое так ценили при дворе.
— Надежду? — Александр горько усмехнулся. — Вы дали им опасную иллюзию. Вы отменили вековой уклад. Если каждый барин начнет раздавать вольные за больного поросенка, через десять лет земля останется без рабочих рук, а казна — без податей. Вы сеете ветер, Сюткин. А пожнете бурю.
Порфирий молчал. Он понимал, что перед ним не палач, а человек, который сам разрывается между старым миром и необходимостью перемен.
— Я мог бы упечь вас в Шлиссельбург, — продолжил император, меряя шагами кабинет. — За подрыв основ. Но… — он остановился. — Но ваши мужики перестали пить горькую. Ваши земли, по докладам тайной полиции, приносят дохода на треть больше, чем соседские, где мужиков порют до смерти. Вы решили проблему, которую мы тут, в столице, боимся даже затронуть. Вы доказали, что свободный человек работает лучше раба. Это… пугающе эффективно.
Александр II подошел к столу, взял в руки перо, повертел его и бросил на зеленое сукно.
— Я не могу сделать вас министром. Двор вас сожрет. Но и наказать я вас не могу — это будет признанием того, что ваш успех опасен. Поэтому я выбираю третий путь. Я вас пожалею. Во второй раз.
Порфирий вскинул бровь.
— Во второй?
— Первый раз я пожалел вас, когда не отдал под суд за самоуправство. Второй раз — сейчас. Я оставлю вам имение. Я оставлю вам чин. Но вашу… болезнь… придется лечить.
Царь вернулся к окну.
— Ваша Елена. Вдова Фильки. Про нее шепчутся все салоны от Москвы до Варшавы. Связь помещика с крепостной — это скандал. Но связь помещика-реформатора с крепостной — это бомба. Если вы на ней женитесь, Сюткин, вы совершите гражданское самоубийство. Вы потеряете всё: землю, титул, право голоса. Вы станете никем. И ваше прекрасное имение отойдет в казну за долги, которые тут же на вас навешают кредиторы. А ваших крестьян снова пустят по миру.
Император повернулся. В его взгляде не было злобы, только тяжелая, государственная усталость.
— Я не могу запретить вам любить. Сердцу, как говорится, не прикажешь. Но я могу дать законный выход.
Александр подошел к столу, обмакнул перо в чернила и быстрым, размашистым почерком написал несколько строк на чистом листе гербовой бумаги. Присыпал песком, дунул и протянул лист Порфирию.
— Это личная грамота Ея Величества. Жалованная вольная. Для Елены. И для её сына. Я подписываю её сейчас. Если она захочет — она свободна.
Порфирий взял бумагу. Плотный лист пах скипидаром и властью.
— Но это еще не всё, — голос царя стал жестким. — Как только она переступит порог вашего дома вольным человеком, вы, Порфирий Сильвестрович, будете вольны повести её под венец. Двор будет в шоке, но закон вы не нарушите.
Император обошел стол и остановился в шаге от Порфирия. Теперь он смотрел на него не как монарх на подданного, а как уставший мужчина на безумца.
— А теперь послушайте меня внимательно, барин. Как мужчина мужчину. Вы хоть понимаете, на что себя обрекаете? Вы, человек с государственным мышлением, хотите лечь в постель с женщиной, которая вчера еще мыла полы в людской. Вы готовы обсуждать урожай овса с предводителем дворянства, зная, что ваша законная супруга вчера доила корову? Вас перестанут принимать в приличных домах. Ваши дети будут изгоями.
Александр II тяжело вздохнул и махнул рукой в сторону окна, за которым простирался холодный, величественный город.
— Посмотрите на этот двор. Здесь сотни фрейлин. Дочери князей и графов. Образованные, изящные, с миллионным приданым. Любая из них почтет за честь спасти ваше пошатнувшееся положение. Поезжайте в Баден-Баден, найдите себе красавицу-немку, возьмите в жены дочь министра. Живите как люди.
Царь положил тяжелую руку на плечо Порфирия.
— Я даю ей вольную. Я даю вам свое дозволение. Но трижды подумайте, Сюткин. Действительно ли вы хотите похоронить себя заживо в рязанской грязи ради бабы? Или вы просто… — император прищурился, — просто чувствуете вину за то, что её первый муж сдох на вашей площади? Искупление грехов — дело благое, но не ценой собственной судьбы.
***
Обратная дорога в Рязань показалась бесконечной. Порфирий сидел в темноте кареты, сжимая в закоченевших пальцах гербовую бумагу. Стук копыт по мерзлой земле отбивал ритм в висках. Слова императора не били, они медленно, капля за каплей, выжигали в нем ту пьянящую эйфорию, с которой он уезжал из деревни.
«Гражданское самоубийство». «Ваши дети будут изгоями». «Поезжайте в Баден-Баден».
Царь предлагал ему сделку. Отступись от Лены, женись на графине, сохрани имение, продолжай свои реформы сверху, стань уважаемым реформатором, а не посмешищем. Любой здравомыслящий человек, любой дворянин, которым Порфирий Сильвестрович был по рождению, схватился бы за это предложение обеими руками.
Но Порфирий закрыл глаза и попытался представить на месте Лены другую женщину. Он представил тонкие запястья, шелест шелка, разговоры о французской поэзии и политике Вены. Представил холодную, правильную постель.
Тело отозвалось глухим, животным отторжением.
Он, Андрюха Тулин, в своей прошлой жизни насмотрелся на «правильных» женщин с их правильным расчетом. Он знал цену этому лоску. Здесь, в этом диком и честном времени, Лена была единственным настоящим, что у него осталось. Она пахла не французскими духами, а жизнью — печным дымом, хлебом и страхом. Она не играла в любовь, чтобы спасти свою родню от долговой ямы. Она просто смотрела на него так, как никто никогда не смотрел.
«Искупление грехов», — сказал царь.
Порфирий усмехнулся в темноту кареты. Нет, Ваше Величество. Это не искупление. Это единственный способ не сойти с ума. Если я предам её, если я выберу шелка и приемы ради спасения своего титула, я стану хуже Фильки. Тот бил жену от пьяной дури, а я предам Лену ради холодного расчета. Я перестану быть Порфирием Сюткиным. Я снова стану Андрюхой Тулиным — перекати-полем, у которого нет ничего, кроме желания выжить.
Карета въехала в заснеженную деревню Светлую. Порфирий спрыгнул в сугроб. Ноги затекли, но голова была пугающе ясной.
Он нашел её в людской. Лена сидела на лавке, качая на коленях спящего Степку. Увидев барина, она вскочила, попыталась поклониться, но Порфирий шагнул вперед и просто взял её за руку. Рука была горячей и шершавой.
— Пойдем, — тихо сказал он. — В дом. Разговор есть.
Они прошли в его кабинет. Порфирий положил царскую грамоту на стол перед ней. Лена смотрела на бумагу, не понимая, боясь дышать.
— Царь, — начал Порфирий, и голос его звучал ровно, без надрыва, — дал тебе вольную. И Степке тоже. Он дал мне право жениться на тебе.
Лена подняла на него глаза. В них плескалась такая бездна надежды и ужаса, что у Порфирия перехватило дыхание.
— Но он советовал мне трижды подумать, — продолжил барин, обходя стол и становясь перед ней на одно колено. Это был жест не барина перед холопкой, а мужчины перед женщиной, и плевать он хотел, кто увидит его через окно. — Он говорил, что я потеряю всё. Что меня выгонят из дворян. Что я стану посмешищем. Что я похороню себя в грязи.
Он взял её вторую руку.
— Елена. Я думал всю дорогу. Я смотрел на эту бумагу и пытался представить себя с другой. И понял, что титул, земля и уважение петербургских свиней не стоят ничего, если утром я не увижу твоего лица.
Он сжал её пальцы так крепко, что она охнула.
— Я не буду думать трижды. Мне хватило одного раза. Выходи за меня. Ты станешь госпожой Сюткиной. Законной. И пусть они все — царь, двор, соседи — хоть в голос кричат. Мне плевать. Если для того, чтобы быть с тобой, я должен стать крепостным — я подпишу бумагу прямо сейчас. Если для этого нужно сжечь мой дом — я возьму факел сам.
Лена смотрела на него, и по её бледным щекам покатились крупные, беззвучные слезы. Она упала перед ним на колени, уткнувшись лицом в его сюртук, дрожа всем телом.
— Барин… Порфирюшка… Что ж ты делаешь с собой, родненький…
— То, что должен был сделать в первый день, — глухо ответил он, зарываясь лицом в её волосы. — Перестал играть в доброго помещика.
В эту ночь в деревне Светлой никто не спал. Порфирий приказал растопить печи в пустующей бане и старой часовне. Он принял решение. Он сжег за собой мосты в кабинете Зимнего дворца, и теперь ему предстояло строить свою жизнь на пепелище дворянских приличий, под ледяным взглядом империи, которая только что помиловала его, но никогда не простит.
**Глава 11. Ржа на корню**
Письмо, которое Порфирий отослал в Петербург с просьбой прислать войска, сыграло с ним злую шутку. Вместо драгун в деревню Светлую прибыл тихий старичок в поношенном мундире — статский советник из Министерства государственных имуществ. Он привез не ружья, а толстые папки с законами.
Заговор, о котором донес вернувшийся из города писарь, действительно зрел. Местные барины, чьи земли пустовали, пока Сюткин раздавал вольные, написали коллективный донос. Они обвиняли Порфирия не в жестокости, а в потворстве бунту. «Мужик, не битый розгами, — писали соседи, — теряет страх Божий и почтение к сословию. Сюткин своим гуманизмом подрывает сами основы Российской государственности».
Царь Александр II, прочитав и донос соседей, и отчаянную просьбу Порфирия о солдатах, усмехнулся в усы. Кровопролитие в собственном уезде накануне великих реформ было бы позором. Вместо войск он прислал в Светлую землемеров.
— Хочешь быть добрым, Сюткин? — передал государь через советника. — Будь им по закону. Мы проводим межевание. Те твои крестьяне, что получили от тебя вольные и завели крепкое хозяйство, выкупят свои наделы в первую очередь. По льготной цене. А те, кто пил и бузил — пусть идут на все четыре стороны или нанимаются к тебе в батраки уже по новому закону. Ты не отнял у помещиков землю. Ты просто доказал, что свободный труд выгоднее.
Порфирий, ожидавший ареста и кандалов, понял, что его сделали пешкой в большой государственной игре. Император использовал его имение как показательный пример для всей империи.
**Глава 12. Венчание под колокольный звон**
Пока чиновники ползали по полям с астролябиями, в деревне готовились к свадьбе. Это было событие невиданное. Дворня перешептывалась, что барин совсем «обабился», раз берет в жены вдову, чьи руки привыкли к ухвату, а не к клавикордам.
Елена, получившая из рук самого государя вольную, боялась переступить порог господского дома уже как хозяйка. Она похудела, под глазами залегли тени, но в самой ее осанке появилось то несгибаемое достоинство, которое Порфирий впервые увидел в ней на площади над телом убитого мужа.
Венчались не в холодной каменной церкви уездного города, куда их бы не пустили на порог приличные люди, а в старой деревянной часовне на краю деревни. Вместо фаты — тончайший батист, купленный Порфирием в Рязани на последние деньги из его «девяностых» запасов. Вместо свадебной кареты — простые сани, устланные пахучим сеном.
Когда старый священник, дрожа от страха перед гневом губернского архиерея, возгласил «Венчается раб Божий Порфирий рабе Божией Елене», в тишине раздался сухой треск. Это лопнула старая икона в углу — лик Николая Чудотворца пошел трещиной ровно посередине.
— Знак, батюшка, — ахнула Палашка, прижимая руки к груди. — Не к добру.
Порфирий, державший за руку бледную Лену, даже не обернулся. Он смотрел на трещину в иконе так же прямо, как смотрел в глаза императору в Зимнем дворце. Старый мир треснул, и из этой трещины теперь должна была прорасти их новая жизнь. Платье Елены пахло не розовой водой, а свежим деревом часовни, а на пальце Порфирия вместо родового перстня тускло блестело простое железное кольцо, выкованное местным кузнецом.
**Глава 13. Наследник**
Весна 1856 года выдалась ранней и бурной. Снег сошел за неделю, обнажив черную, парящую землю, и деревня Светлая, казалось, вздохнула полной грудью после долгой зимы, принесшей не только морозы, но и пересуды.
Сплетни о свадьбе барина и бывшей солдатской вдовы утихли, разбившись о каменную стену реальности. Реальность эта заключалась в том, что Порфирий Сильвестрович Сюткин за зиму достроил новую школу, куда выписал учителя из самой Москвы, и перекрыл железом крыши всем вдовам. Крестьяне, которые сначала шептались по углам, что барин «потерял мужицкий облик», теперь снимали шапки первыми. Оказалось, что барин, который не порет на конюшне, работает куда больше самого лютого помещика, а его «бабья блажь» почему-то оборачивается полными закромами и отсутствием недоимок.
Но главным событием стала не школа.
В октябре, когда леса полыхали багрянцем, Елена родила сына. Роды были тяжелыми, она металась в жару трое суток, и Порфирий, поседевший за эти дни, впервые в жизни молился не по памяти Андрюхи Тулина, а искренне, до стука в висках, как молились его крепостные.
Когда раздался первый крик младенца, Порфирий сидел на крыльце, сжимая в руках тяжелый дуэльный пистолет. Он не услышал крика — он почувствовал, как дрогнул пол под ногами.
Мальчика назвали Иваном.
Когда Елена, бледная, но счастливая, впервые показала мужу сына, Порфирий, прошедший девяностые, видевший кровь на рязанской площади и смотревший в глаза императору, заплакал. Он плакал беззвучно, крупными, злыми мужскими слезами, глядя на сморщенное, красное личико. В этом комке плоти сошлись две его жизни: кровь рязанского помещика Сюткина и дерзость, наглость и жажда жизни охранника Тулина.
— На тебя похож, — прошептал он, касаясь пальцем крошечного носа. — Такой же упрямый. Не кричи на него, Лена. Никогда не кричи.
**Глава 14. Московские гости**
Слух о том, что у «чудака Сюткина» родился первенец, дошел до губернии быстрее, чем фельдъегерская почта. Рязанское дворянство, ожидавшее скандала, разорения и ссылки барина в Сибирь, было озадачено. Имение процветало, недоимок не было, а в колыбели лежал законный наследник, хоть и рожденный до венчания.
Первым не выдержал предводитель дворянства, старый князь Оболенский.
В июле, когда Ивану исполнилось девять месяцев, к крыльцу усадьбы подкатила карета, из которой с трудом вылез тучный князь. Он приехал не с инспекцией — он привез серебряную погремушку работы тульских мастеров и неловкое приглашение на губернский бал.
— Порфирий, — пыхтел князь, вытирая лоб батистовым платком, пока Елена, уже округлившаяся и похорошевшая, распоряжалась подать гостям липовый чай. — Ты, конечно, учудил. Жениться на своей... на Елене. Двор в шоке. Сенат гудит. Но, видит Бог, твои мужики живут лучше моих. И сын у тебя... — князь посмотрел на ползающего по ковру Ивана, который с поразительной для его возраста цепкостью тянулся к золотому аксельбанту на мундире князя. — Сразу видно — орел.
Порфирий молча налил князю водки.
— Я не за прощением приехал, — продолжил Оболенский, выпив залпом. — Я за умом. Император Александр Николаевич спрашивал о тебе третьего дня. Говорит, твои методы ведения хозяйства — это то, с чего надо начинать отмену крепостного права. Только вот... — князь замялся. — Только вот цари меняются, Порфирий. А соседи остаются. Не лезь пока в столицу. Укрепляй здесь. Твой Иван — это твой щит. Никто не посмеет тронуть имение, где растет будущий офицер Его Величества.
**Глава 15. Тихая гавань**
Годы потекли плавно, как полая вода в Оке. Порфирий больше не дрался на кулаках с пьяными мужиками и не сбегал по ночам в баню — жизнь сама стала для него лучшим успокоительным.
Он поседел окончательно, виски стали белыми, как первый снег, но плечи оставались широкими, а взгляд — ясным. Он нашел себя в этой новой, странной роли. Днем он был расчетливым хозяином: внедрял английские плуги, выписывал элитные семена гречихи из-за границы и лично проверял бухгалтерские книги. По вечерам же он был просто отцом.
Иван рос ребенком удивительным. В нем не было барской изнеженности, он бегал босиком по росе, ел кислый хлеб с солью на кухне наравне с крестьянскими детьми и говорил на удивление чистом, не картавом русском языке, которому его научила мать. Елена, став полноправной госпожой Сюткиной, расцвела. Исчезла загнанная искра в глазах, спина выпрямилась. Она управляла домом железной, но невидимой рукой, и даже старая аристократка Агрипина Банифатьевна, будь она жива, не нашла бы к чему придраться в накрахмаленных скатертях и порядке в кладовых.
Порфирий часто сидел в кабинете, слушая, как внизу, в саду, его сын смеется, играя с Прошкой, который теперь был не вольным художником, а уважаемым архитектором-самоучкой, строившим в деревне новые крепкие избы.
Однажды Елена вошла в кабинет, неся на подносе два стакана чая.
— Опять считаешь? — улыбнулась она, кивнув на гроссбух. — Положи, Порфирий. Ваня зовет змея пускать.
— Сейчас, — он закрыл книгу, но не встал. — Посиди со мной.
Он взял ее руку, грубоватую от работы, но теплую, и поцеловал в ладонь.
— Знаешь, о чем я жалею, Лена? — тихо спросил он. — Только о том, что ты не встретила меня на десять лет раньше. Я бы не успел стать таким зверем.
— Зато я успела тебя дождаться, — ответила она, прижимаясь щекой к его плечу. — И зверь оказался просто очень напуганным, добрым человеком.
**Глава 16. Эпилог. Двадцать лет спустя**
1876 год. Лето.
Ворота усадьбы Сюткиных открыты настежь. На лужайке перед домом играет военный оркестр — духовой, бравурный. Посреди двора стоит высокий, широкоплечий молодой человек в новеньком мундире поручика лейб-гвардии Преображенского полка. Это Иван Порфирьевич Сюткин.
Он только что окончил Пажеский корпус. Это было чудом, административным скандалом и личным указом императора. Никто не хотел принимать сына «того самого Сюткина», но золотая медаль Ивана по тактике и безупречная репутация его отца в Министерстве государственных имуществ пробили любую стену.
Порфирий стоит рядом с сыном. Ему пятьдесят лет, но выглядит он на сорок. Морщины у глаз — от смеха, а не от забот. Он одет в простой, но дорогой сюртук.
Елена, все еще красивая, статная женщина с легкой проседью в черных волосах, держит под руки двух дочерей-близняшек, родившихся вслед за Иваном. Рядом с ней, опираясь на трость, стоит старый Прошка — он уже не рисует, он строит мосты и железные дороги по всей империи, но для Сюткиных он навсегда остался «их Прошкой».
— Ну что, поручик, — усмехается Порфирий, когда оркестр берет паузу. — Не зазорно тебе с нами, мужиками, обниматься?
— Отец, перестань, — смеется Иван, и в его голосе нет ни капли столичного снобизма. Он обнимает отца крепко, по-медвежьи, а потом целует мать в лоб. — Я ваш, где бы ни служил. Это вы меня научили, что честь — она не в гербе на дверце кареты, а в том, как ты смотришь в глаза своему работнику.
Из дома выбегает мальчик лет пяти — младший сын, названный в честь деда Порфирием. Он спотыкается, падает в траву, хохочет и тут же начинает гоняться за толстым домашним гусем.
Порфирий смотрит на этот шумный, теплый, живой хаос. Он смотрит на Елену, которая вытирает слезу радости, не скрывая ее. Он смотрит на Ивана, который уже завтра уезжает в холодный Петербург, навстречу дуэлям, балам и, возможно, пулям на грядущей Русско-турецкой войне.
Андрюха Тулин из 2026 года, попавший в тело Порфирия, давно растворился в нем без остатка. Иногда, в редкие минуты тишины, Порфирий вспоминал мерцающие неоновые огни ресторана «Золотой век» и запах дешевого шампанского. Воспоминание казалось сном о какой-то чужой, серой и пустой жизни.
Здесь, под рязанским солнцем, пахнущим антоновскими яблоками и дымом из печных труб, была настоящая вечность.
— Господа, — зычно крикнул Иван, обращаясь к вышедшим из дома гостям — уездным врачам, учителям и соседям-помещикам, которые теперь считали за честь приехать к Сюткиным. — За отца! За человека, который доказал, что добро — это самая выгодная статья в бюджете Российской Империи!
Раздался звон бокалов.
Порфирий Сильвестрович улыбнулся, обнял жену за талию и крепче прижал к себе. Он не стал ни министром, ни сенатором. Он не изменил историю России росчерком пера. Он просто построил свой маленький мир, где не было рабов, где детей не били ухватами, и где любовь оказалась сильнее сословных предрассудков.
И для хорошего американского кино, как и для настоящей русской жизни, это был самый лучший, самый правильный финал.
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Место где вы поистине сможете пощекотать свои нервишки, проверить на прочность свою психику. И просто узнать много интересного и захватывающего. Здесь вы найдете настоящие истории , из жизни обычных людей, которые приведут Вас в шок. Оставайтесь с нами, добавляйте свои файлы , приглашайте друзей!
- Ростов-на-Дону
Скрыть информацию
Правая колонка