Мистика,паранормальное (Истории из жизни)

Эту историю рассказала моя тетя. В молодости она проживала в пригороде Кемерово, а по соседству с ней жила молодая женщина Галина с дочерью. Незадолго до событий, о которых я хочу рассказать, Галина похоронила мужа.И вот дочь Галины стала замечать, что ее мать каждую полночь встает и куда-то уходит. Возвращается утром на рассвете, уставшая и кем-то побитая. Так продолжалось несколько недель. За это время Галина сильно осунулась и на глазах постарела. Но как ни пыталась девушка выведать у матери правду, все было тщетно - та ничего не рассказывала.Тогда дочь решила проследить за ней: притвориться спящей и выяснить, куда же она ходит. Несколько раз девушка терпела неудачу - как только время близилось к полуночи, ее одолевал беспробудный сон, сопротивляться этому состоянию было невозможно. Но однажды ей все-таки повезло.Хорошенько выспавшись за день, дочь Галины легла в постель и прикрыла глаза, притворившись спящей. Она решила сопротивляться сну, чего бы это ни стоило. И вот лежит она, ждет полуночи. Навалилась такая дремота, что сил нет, но она ей не поддалась.Спустя некоторое время, девушка слышит слабый стук в окно. Мужской голос позвал ее мать по имени. Галина встала с постели, накинула халат и вышла из дому. Дочка побежала к окну, выходящему в огород, и увидела, что мать направилась в баню.Пробыла она там до рассвета, но, едва пропели петухи, вернулась домой, как обычно, уставшая, с синяками по всему телу. Тут дочь, как говорится, прижала ее к стенке и потребовала рассказать, что происходит.Оказалось, что почти сразу после похорон к Галине стал наведываться покойный муж. Приходил каждую полночь и стучал в окно, звал ее выйти. Она не хотела идти, но какая-то неведомая сила тащила ее во двор. Потом они с Колей (так звали покойного) шли в баню.Что там происходило, она говорить не хотела, сказала только, что он над ней издевался, бил, угрожал - в общем, бесчинствовал. Но не всегда. Иногда просто разговаривал, говорил, что скучает. А утром, заслышав петухов, уходил. И всегда говорил жене, чтобы никому не рассказывала о нем.Когда все выяснилось, дочь страшно перепугалась. Через дом от них жила одна старушка, вроде знахарки, людей не лечила, но много чего знала в этой области.Решили к ней обратиться, может, чего посоветует. Старушка выслушала и говорит:- Да не муж это ходит, а самый настоящий черт к тебе таскается. Пригласи священника, пускай освятит дом. А потом нарисуй над окнами и дверями крестики мелом и прочти на ночь молитвы.Так и сделали. Позвали священника из деревенского храма, он освятил дом. На ночь нарисовали везде крестики и прочли молитвы. Сон, разумеется, не шел.И вот наступила полночь. Раздался стук в окно. Потом в дверь. Галина не выходит, видимо, не действует на нее уже эта сила, как раньше. В стену последовало несколько ударов оглушительной силы, таких, что стекла в доме задрожали. Видимо, нечистый решил брать дом штурмом. Но потерпел неудачу.С улицы послышались крики, проклятья, грохот - «Коля» буянил во дворе, круша все вокруг. Так продолжалось до рассвета.В эту же ночь старушке, которая посоветовала соседям обратиться к священнику и нарисовать над окнами кресты, приснился муж Галины. Во сне он набросился на нее с бранью: «Ты зачем сказала, чтобы священника позвали?! Тебя кто просил, какое твое собачье дело?!» - после чего начал плеваться.Галине он тоже приснился на следующую ночь, тоже ругался: «Зачем ты это сделала?! Избавиться от меня захотела?! Ну, я тебе устрою!»Но больше он не приходил. Галина, хоть и поправилась немного, продолжала выглядеть постаревшей лет на двадцать. А через полгода после этих событий она умерла. Видно, вытянул из нее нечистый всю жизненную силу. Ксения К., г. Кемерово

Прячу дочку от дедушек и бабушек Мне трудно было решиться написать, потому что мне трудно будет принять ваши советы, да я понимаю что когда это должно было произойти, но я надеялась, точнее, мечтала о том, что этого не будет. Просто прочитайте мою историю, а потом судите, только помните, что как это больно отрывать кусочек себя и отдавать другим, чужим людям. Эта история произошла 14 лет назад. Той осенью я как раз развелась со своим мужем, мне было 32. У нас была студенческая любовь, которая продлилась 10 лет. Развод был очень тяжелый, единственный человек, который всегда был рядом в то время, это была моя подруга Аня – мы с ней дружим с первого класса, вместе поступили в институт, вместе устроились работать, ее дом всегда был открыт для меня, а ее родители считали меня второй дочкой. И вот у меня в руках документ о разводе. Мне 32, есть работа и все – деток мы не родили, да и муж не стремился к этому. «Ну и чего ты нос повесила, давай подвигайся». Я подняла глаза, я даже не слышала, как пришла Анюта, пришла с конфетами и бутылочкой вина. Меня очень удивляло, что Аня никогда не была замужем, да и мужчин у нее почти не было. На мои замечания, что она так и останется в девках, она смеялась: «Главное, что мы тебя устроим, меньше мужчин – меньше проблем». И вот я решила сделать подарок Анютке на день рождения, познакомить ее с парнем. Я уже давно его приметила, он работал вместе с нами, но вот подойти к ней стеснялся. Лешка – паренёк толковый, хоть и младше Ани на 3 года. Они быстро нашли общий язык, любовь у них закрутилась всем на зависть, а я только радовалось, что моей лучшей подружки так повезло. «Катюшка, ты готовься быть подружкой невесты – мы с Лешиком сегодня заявления в ЗАГС подали», кричала Аня в трубку таксофона, а уже на следующий день мы ходили по городу и выбирали платье. Оказалось, что у нас в городе почти нет выбора, и мы отправились в областной центр, где и нашли шикарное платье золушки, его осталось только подогнать по росту. Сказали забрать через месяц. Началась подготовка к свадьбе, во время которой Аня поняла, что беременна. «Молодцы, а как Лешка отреагировал?», обняв подругу, спросила я. «Никак, я еще ему не сказала, хочу подарок на свадьбу подарить», заулыбалась Аня. Я только и смогла, что крепко обнять Аню. Шло время, и надо было ехать за платьем. Лешка договорился с другом, что тот отвезет Аню на личной машине, но в последний момент Аня отказалась ехать, по причине сильной тошноты и Леха решил ехать сам. Было начало марта, скользкая дорога, машину занесло… Лешу мы похоронили через три дня. Аня на похороны не пришла, точнее, я ее не пустила, тем более хоронили в закрытом гробу. Я все время была рядом с Аней, вроде она начала оживать, а тут как назло – наступил день несостоявшийся свадьбы. Начались звонки тех, кто не знал, телеграммы, письма – всем же не сообщишь… Анюта опять сорвалась, пыталась вскрыть вены, да еще соли добавляли родители Леши, они начали терроризировать Аниных родителей, что это она виновата в смерти их сына. Анины родители начали просить ее сделать аборт – ведь столько нервов, боялись, что ребенок родится больной. И она почти согласила, но я отговорила ее – ведь мне так хотелось хоть капельку счастья для нее. Роды у Анички наступили преждевременно, дома, когда она была одна, началось сильное кровотечение, она потеряла сознание. Скорую вызвала мама, которая решила зайти домой на обед, врачи боролись за обе жизни, но спасли только шестимесячную дочурку – Аня скончалась спустя 2 часа, от сильной потери крови. Похоронили мы ее возле Леши, в ее белом платье, как у золушки, с красивой фатой и всю в цветах. Такой я ее и запомнила на всю оставшуюся жизнь. Через неделю я пришла в роддом, в детское отделение, где лежала малышка, и узнала, что к ней никто не приходит, даже некому нужные лекарства купить. Я впала в ступор, купила все, что было нужно, а потом решила пойти к Аниным родителям. Но там я натолкнулась на волну непонимания, медленно перерастающего в гнев: «Зачем пришла? Угробила нашу дочку, а теперь пришла она, Мать Тереза», начала кричать мама. «Ты зачем ее с этим Лешей познакомила, зачем от аборта отговорила, сейчас бы жива была моя доченька», запричитала мама в истерике. «Уходи, оставь нас, не нужен нам этот ребенок, он об Ане будет напоминать», грозно сказал ее отец. Лешины родители сразу сказали, что ребенок им не нужен и когда пришло время выписывать малышку и стал вопрос, куда ее: в дом малютки определить или кто заберет, я решила ее удочерить. Собрала все документы, быстро получила отказ от бабушек и дедушек, и через месяц-другой удочерила Лерочку. До 4-х лет я жила по соседству с родителями Ани, они видели девочку, но всякий раз отворачивались при встрече. Потом я перевелась в другой город работать и уехала. Сейчас Лере 14 лет, у нее есть все: мама, папа, младший братик, собака. Забыла сказать, что когда Лере было 5 лет, я вышла замуж за хорошего парня, Лерку он любит, как свою. Этим летом сильно заболела моя мама и я была вынужденная брать большой отпуск и почти 4 месяца сидеть с ней, поэтому находилась в своем родном городе. Встреча с Аниными родителями была неизбежна. И вот они захотели узнать о внучке, захотели ее увидеть, а позже наняли адвоката, чтобы забрать у меня мою Леру. Сейчас я живу в настоящем аду: те люди, которые 14 лет назад отказались от ребенка, сейчас начали войну за него. Им тогда было наплевать, что будет с ней, а теперь – это память о дочке, это наша кровинушка. В итоге они взбудоражили родителей Леши и те тоже начали «охоту». Это какой-то кошмар, моего ребенка собрались делить, как вещь. Вы скажите: пусть пообщается с дедушками и бабушками? Если я разрешу, то потеряю дочку навсегда – ведь у нее сейчас начался трудный подростковый период, я еще являюсь для нее авторитетом, как мать, но если она узнает, что это не так, быть беде! Я решила прятать Леру, отправила ее с братом к родителям мужа, она там в школу начала ходить, далеко, радуюсь что может не найдут. Но вечно я ее прятать не смогу, да и не игра же это! Вот что делать?

«Не ходите ночью по кладбищу гулять!». Ох, и давно это было! Я еще только – только поступила в университет…. Парень позвонил мне и спросил, не желаю ли я прогуляться? Конечно, я ответила, что хочу! Но стал вопрос о другом: где погулять, если все места надоели? Мы перебрали и перечислили все, что можно было. И тут я пошутила: «а пойдем по кладбищу пошатаемся?!». Я засмеялась, а в ответ услышала серьезный голос, который согласился. Отказываться было нельзя, так как я не хотела показывать свою трусость. Мишка заехал за мной в восемь вечера. Мы попили кофе, посмотрели кино и приняли вместе душ. Когда пришло время собираться, Миша сказал, чтобы я оделась во что-то черное или темно – синее. Мне было все равно, честно говоря, в чем я буду одета. Главное – пережить «романтическую прогулку». Мне казалось, что я ее точно не переживу! Мы собрались. Вышли из дома. Миша сел за руль, хоть и у меня были права уже давно. Через пятнадцать минут мы были на месте. Я долго мялась, не выходила из автомобиля. Мне любимый помог! Он подал руку, как джентльмен. Если бы не его джентльменский жест, то я бы и осталась в салоне. Вышла. Он взял меня за руку. Повсюду повеяло холодом. Холод «шел» и от его руки. Мое сердце задрожало, будто от холода. Интуиция подсказывала мне (очень настойчиво), чтобы мы не шли никуда. Но моя «половинка вторая» не верила в интуицию и в ее существование. Мы шли куда-то, мимо могил, молчали. Когда мне стало совсем жутко – я предложило вернуться. Но ответа не последовало. Я посмотрела в сторону Мишки. И увидела, что он весь прозрачный, как Каспер из известного старенького фильма. Свет луны будто полностью пронзал его тело. Я хотела вскрикнуть, но не смогла. Ком в горле не позволил мне сделать это. Я вырвала руку из его руки. Но увидела, что все с его телом в порядке, что он стал прежним. Но мне не могло это показаться! Я отчетливо видела, что тело любимого было покрыто «прозрачностью». Не могу точно сказать, сколько времени прошло, но мы отправились домой. Я была просто счастлива, что авто завелось сразу же. Просто я знаю, что бывает в фильмах и сериалах «жутковатого» жанра! Я так продрогла, что попросила Михаила включить печку. Летом, представляете?! Я и сама не представляю…. Мы отъехали. И когда кладбище закончилось…. Я снова увидела, как на одно мгновение Миша стал невидимым и прозрачным! Через несколько секунд он снова стал обычным и привычным. Он повернулся ко мне (я на заднем сидении сидела) и сказал, что мы поедем другой дорогой. Я удивилась. Ведь в городе было совсем немного машин! Одна – две, наверное! Но я не стала его уговаривать ехать по прежнему маршруту. Я радовалась, что наша прогулка закончилась. Сердце как-то неспокойно стучало. Я «списала» все на эмоции. Мы ехали все быстрее и быстрее. Я попросила поубавить скорость, но Мишка сказал, что очень хочет домой. На последнем повороте в нас въехал какой-то грузовик. Я очнулась в больнице. Не знаю, сколько я там пролежала. Самое ужасное то, что Мишенька погиб! А меня предупреждала интуиция! Она мне давала знак! Но что я могла сделать с таким упрямцем, как Миша?! Его хоронили на том самом кладбище…. На похороны я не поехала, так как мое состояние оставляло желать лучшего. С тех пор я ни с кем не встречалась. Мне кажется, что я проклята кем-то и мое проклятье распространяется.

Сказка о красном телефоне

Закулисье реальности Часть 1 Влад бежал, и каждый вдох обжигал лёгкие, будто он глотал раскалённые иглы. В боку кололо так, что казалось — туда вогнали раскалённый гвоздь и теперь проворачивают его, проверяя, сколько ещё он выдержит. Последний автобус. Мысль о Даше крутилась в голове, заезженная, как старая пластинка, на которой игла уже царапает по кругу: Даша, двухлетняя, всегда провожала его со слезами, и эти слёзы теперь звенели в ушах громче дождя. Жена устроит ад. Он почти слышал её голос ещё до того, как откроет дверь: крики о том, что он шляется по бабам, что ему плевать на плачущего ребёнка, что в его жизни есть только сутки через двое в «ЧОПе и сладкий сон до вечера. И самое страшное — в какой-то миг ему стало казаться, что это правда. Сравнение всплыло само, липкое и грязное, как пятно, которое не отстирать: ему на дочь так же, как ей — на его оправдания. Стена ледяного дождя рухнула с неба, ослепляя, превращая город в серую, размытую кашу. До остановки — десять минут. До дома пешком — два часа. Он не успеет. И тогда он нырнул в переход, как ныряют в тёмную воду, надеясь, что на дне будет хоть немного тише. Он не успел коснуться мокрого кафеля, как в затылке раздался сухой, электрический щелчок — будто кто-то повернул рубильник в пустой комнате. В голове затрещало, громко, на грани слышимости, выстукивая бессмысленную морзянку, которая, казалось, не звучала снаружи, а рождалась прямо внутри черепа. Тело прошило ознобом, таким резким, что пальцы на мгновение перестали слушаться. «Переутомление», — подумал Влад, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. «Семнадцать часов на ногах. Ещё не так заглючит». Но эта мысль тут же рассыпалась, потому что куда делся ливень? Секунду назад вода хлестала по плечам, заливала глаза, стекала по шее под воротник. Сейчас ступени были абсолютно сухими, будто дождя никогда и не было. Пахло пылью и озоном, как после грозы, но воздух был неподвижен — тяжёлый, густой, будто его можно было потрогать. Влад задрал голову. Небо над люком было не чёрным. Оно пульсировало болезненным, дешёвым оранжевым светом, как перегоревшая лампа в заброшенном сортире, которая мигает, обещая вот-вот погаснуть навсегда. Нужно наверх. Нужно обратно, туда, где есть дождь, автобусы, крики жены — всё привычное, даже если оно ненавистно. Он обернулся, чтобы подняться по лестнице. Улицы не было. За спиной уходила в оранжевый полумрак бесконечная бетонная кишка ступеней — без начала, без конца. И она медленно, почти незаметно для глаз, уходила вниз, будто сама земля под ним решила разверзнуться и показать, что всё это время он шёл не туда. Часть 2 Владислав зашёл в подземный переход — и будто переступил невидимую черту, за которой законы привычного мира рассыпались, как сухая штукатурка. Тоннель не кончался. Он шёл час, два — а стены оставались теми же: шершавый бетон, редкие пятна облупившейся краски, тусклые плафоны, которые не столько светили, сколько подчёркивали темноту вокруг. И с каждым шагом коридор будто вытягивался вперёд, как живая ткань, растягиваясь ровно на столько, сколько он успевал пройти. Треск в голове нарастал, превращаясь в пронзительный гул — такой, будто прямо у него в ушах включили воздушную тревогу, и звук этот не снаружи приходил, а рождался где-то глубоко внутри, раскалывая череп изнутри. Он упал на колени, обхватив голову руками, пытаясь удержать себя в кусках, которые вот-вот разлетятся. Время потеряло счёт: он не знал, сколько уже здесь — минуту, сутки или целую жизнь. Когда он наконец поднял глаза, то заметил, что стены стали ближе. Не просто ближе — они словно сжимались, дыша в такт этому гулу. А потом он увидел на бетоне тонкую, едва заметную линию — будто кто-то провёл по стене ногтем. Линия шла ровно по уровню его глаз и тянулась вперёд, бесконечно повторяясь, как след от ползущего существа. И тут Влад понял: тоннель не просто длинный. Он повторяет сам себя. Каждый десяток шагов — это не новое место, а всё та же точка, только чуть искажённая, как в кривом зеркале. Он не продвигался вперёд — он кружил на месте, только круг этот был не круглым, а ломаным, острым, как лезвие. Из темноты впереди донёсся звук — не гул, не треск, а что-то другое. Тихий, ритмичный перестук, похожий на шаги. Только шагов было не два, а больше. Много больше. Влад замер, и в этот миг гул в голове вдруг стих, оставив после себя звенящую пустоту, в которой любой звук казался оглушительным. Перестук приближался. Он хотел вскочить и побежать, но тело не слушалось — оно будто налилось свинцом. Тогда он пополз, цепляясь пальцами за стыки плитки, оставляя на бетоне тонкие царапины. Сзади, там, где он только что сидел, что-то шевельнулось — не фигура, а сгусток тени, который не вписывался в геометрию коридора. А потом из полумрака вынырнула рука. Обычная человеческая рука, только пальцы были неестественно длинными, а ногти — чёрными, будто покрытыми слоем пыли. Она не тянулась к нему, не хватала — просто легла на пол в паре метров, как будто отмечая границу: «сюда не ходи». Влад зажмурился, с силой вдавливая пальцы в виски, и прошептал: — Это переутомление. Семнадцать часов на ногах. Ещё не так заглючит… Но когда он снова открыл глаза, рука никуда не исчезла. Более того — рядом с ней появилась вторая. И обе они медленно, с механической точностью, начали чертить на полу круг. Часть 3 Руки из ниоткуда тянулись к Владу, периодически корябая его длинными не то ногтями, не то когтями — острые края царапали кожу, оставляя тонкие, жгучие полосы. Он уже не вздрагивал, не пытался отползти: тело сковала тупая покорность, будто сама тьма вытягивала из него сопротивление. Влад просто готовился к самому страшному — к тому мгновению, когда эти когти вонзятся глубже, и всё наконец оборвётся. Потом руки куда-то исчезли, но сирена в голове только становилась громче и громче, превращаясь в сплошной, вибрирующий вой, который, казалось, разрывал череп изнутри. Издалека послышался ужасный смешок — не человеческий, сухой, будто кто-то скребнул камнем по стеклу. Владислав открыл глаза и увидел, как из соседней стены выглядывало полуразмытое чёрное существо. Оно было очень тонким и длинным, похожим на человека, но человеческого в нём оставалось едва ли сорок процентов: пропорции были искажены, как в кривом зеркале, а суставы изгибались под неестественными углами. Руки — длинные, когтистые, будто сплетённые из теней. Сущность смотрела на Влада ярко‑красными немигающими глазами, в которых не было ни злости, ни любопытства — только холодная, пустая внимательность. Это был самый страшный момент в его жизни. Годы на СВО, горячие точки, свист пуль и запах гари — всё это теперь казалось далёкими, почти уютными воспоминаниями, райскими рощами, где можно было хотя бы дышать без страха. Он осознал, что не выберется отсюда никогда. От ужаса волосы на затылке встали дыбом, а кожа покрылась ледяным потом; он весь поседел в одно мгновение — не хуже главного героя в гоголевском «Вие», хоть ему ещё и тридцати не было. Влад забился в угол у прямой стены, свернулся в позе эмбриона, прижав колени к груди, и закрыл глаза. Сердце колотилось так, что казалось, вот‑вот разорвётся от этой безысходности, от понимания, что портал в «закулисье» — односторонний и случайный. Это как картинка‑лента Мёбиуса: в ней нет ни начала, ни конца, ни углов — только бесконечное, замкнутое движение по кругу, из которого не выбраться. Ужас с каждым мгновением становился всё гуще, плотнее, он обволакивал, как липкий туман, и уже не просто сковывал тело, а проникал внутрь, в самую суть. Сирена гудела с новой силой, и Владислав почувствовал резкую, обжигающую боль в ушах — барабанные перепонки, казалось, вот-вот лопнут от этого давления. Шаги всё приближались, тяжёлые и ритмичные, будто кто-то мерял пространство неторопливыми, уверенными ударами. Из ушей побежала тёплая струйка крови, и в этот миг рука монстра легла ему на плечо — холодная, твёрдая, с острыми краями, будто не из плоти, а из застывшего дыма. И тут вместо диких смешков он услышал человеческую речь — грубоватую, будничную, до боли знакомую интонацию, от которой на секунду даже пропал гул в голове. — Эй, ты что здесь валяешься?! Пьяный, поди?! Давай топай домой, пока протокол не составил за нарушение общественного порядка! Это был полицейский. Обычный городской патрульный в тёмно‑синей форме, с уставшим лицом и тяжёлыми ботинками, которые оставляли на мокром кафеле чёткие следы. Он стоял над Владом, слегка наклонившись, и смотрел на него с тем самым раздражённо‑сочувственным выражением, какое бывает у тех, кто слишком часто видит чужие срывы. Влад не сразу понял, что слышит реальный голос. Он вжался в стену, ожидая, что полицейский растворится, превратится в очередную иллюзию, в ещё одну насмешку этого места. Но мужчина не исчезал. Он нахмурился, протянул руку — обычную человеческую руку, с короткими ногтями и заметными мозолями на пальцах, — и резко, но не грубо дёрнул Влада вверх. — Ну-ка, подымайся. Тут не ночлежка. Если плохо — скорую вызову, если буянить будешь — в отдел заберу. Выбирай. Мир вокруг дрогнул, как старая плёнка, на мгновение показав ту самую бесконечную бетонную кишку — и тут же снова стал обычным подземным переходом: мокрым, холодным, пахнущим сыростью и городской пылью. Гул в голове не пропал совсем, но будто отдалился, стал тише, как радио, которое выключили на середине песни. Красные глаза существа растаяли в темноте, когтистая рука исчезла, оставив на плече лишь ощущение холода, которое быстро сменялось обычной городской промозглостью. — Я… я не пьяный, — прохрипел Влад, голос звучал чужим, будто он не пользовался им много дней. — Я просто… бежал. Опаздывал. Полицейский хмыкнул, но руку не отпустил. — Бежал, значит. Ну, добежался. Давай, двигай к выходу. Там хоть фонари горят, а тут у тебя от сырости и темноты крыша едет. Они вышли на улицу, и ночной воздух ударил Владу в лицо — резкий, влажный, настоящий. Дождь снова хлестал по асфальту, фонари отражались в лужах, а вдалеке, как ни в чём не бывало, мигал светофор. Влад остановился, вдыхая этот обычный, до боли знакомый городской запах, и вдруг понял, что его трясёт не от страха, а от холода и усталости. Он обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на вход в переход, но полицейский уже шёл дальше, проверяя, не прячется ли кто ещё в тёмных углах. Вход выглядел как самый обычный городской переход: бетонные ступени, облупившаяся краска, тусклый свет. Ни бесконечных коридоров, ни пульсирующего оранжевого неба — ничего. Только дождь и город, который продолжал жить своей обычной жизнью. Влад постоял ещё минуту, чувствуя, как реальность медленно, слой за слоем, возвращается на место. Он не знал, что это было — переутомление, галлюцинация, игра уставшего мозга… или крошечная, едва заметная трещина между мирами, которая на мгновение приоткрылась и тут же захлопнулась. Но он знал одно: сегодня он доберётся домой. И, может быть, впервые за долгое время просто посидит в тишине, обнимая свою маленькую Дашу, и будет слушать, как она лепечет что-то своё, детское, и как за стеной шумит привычный, живой, до боли нормальный мир. Андрей Музюкин

Кладбища, опасные для мужчин Однажды в поезде попутчик рассказал мне интересную историю. Дело было давненько, точных подробностей не помню, но суть такова. Вначале девяностых в один сибирский поселок приехала большая семья из ближнего зарубежья: муж, жена, дочь с зятем и две внучки. В республике, где они жили, полыхала кровавая гражданская война, а посему недвижимость продать там было невозможно, скажу больше, им вообще пришлось спешно покидать родную землю, захватив с собой только детей и документы. Но и в Сибири их с распростертыми объятиями никто не ждал, ведь без денег и родственных связей ты никому не нужен. Единственное, глава поселка сжалился над несчастными беженцами и предложил заселиться в пустующий дом, который огородом примыкал к ограде местного кладбища. Ну что же, лучше жить в доме рядом с кладбищем, чем на улице, вот они всей семьей туда заехали и начали обживаться. Семья хорошая, дружная, мужики рукастые, женщины работящие, потихоньку дом отремонтировали, поставили баньку, гараж, другие надворные постройки, разбили фруктовый сад, завели скотину. В общем, жизнь стала налаживаться. Но тут кладбище дало о себе знать. Нет, никаких паранормальных явлений не происходило, мебель сама не двигалась, вещи не пропадали, потусторонних визитеров никто не видел, в общем, в мистическом плане было все обыденно, но… В этом доме стали умирать мужчины. Умер отец, затем зять, дочь повторно вышла замуж, новый муж вскоре умер, через некоторое время она повторила попытку, но мужчина опять быстро скончался. Подросли внучки, привели в дом женихов, но те тоже ушли в мир иной. Правда, обе от женихов успели забеременеть, одна успешно родила дочь, а вот у второй должен был быть сын, но она его родить не смогла, совершенно неожиданно случился выкидыш, хотя беременность протекала очень хорошо, и никаких предпосылок не было. Дом у кладбища всех мужчин убивал. Что характерно, мужчины умирали без видимых причин, не было ни тяжелых болезней, ни страшных убийств, они просто умирали, причем совершенно здоровыми. А женщины наоборот, цвели и крепли. Они даже болеть перестали, бабушке уже под сто лет, а она бодра и весела, сама хозяйство ведет, со скотиной управляется так, что многим молодым фору даст. Да и младшие от нее не отстают, вообще забыли, что на свете врачи есть, сразу видно, что тоже долгожителями будут. Вон, правнучка в школу пошла, той зимой очень сильный грипп был, дети друг от друга заразились, и весь класс заболел, кроме нее, она вообще с рождения еще ни разу не болела, даже простудой. И еще, что интересно, одна внучка решила из дома уехать, в большом городе жить начать попробовать, так что ты думаешь? Резко себя хуже чувствовать стала, заболела сильно, уже думали, не выживет, но тут мать за ней приехала, забрала обратно в дом, и болезнь как рукой сняло, будто этот дом не хочет от себя женщин отпускать. Я эту историю пересказал одному скептику, он со своей точки зрения выдал такую версию, что кладбище, да и вообще мистика тут ни при чем. Просто мужчины выпивать любят, вот раньше времени и умирают, а женщины к этому делу не очень привязаны, да еще физическая работа на свежем воздухе, свои овощи, фрукты, мясо с молоком, потому бодры, здоровы, и живут долго. Внучка в большой город уехала, а какая там экология, газы, грязь, да еда неизвестно из чего, вот с непривычки и заболела, пока обратно, на свежий воздух не отвезли. Есть в этом свое рациональное звено, вот только я с таким явлением тоже сталкивался. В те же девяностые годы наше предприятие выделило землю под коллективный сад. Участок дали большой, на много людей, и частично сад примыкал к сельскому кладбищу, как раз у кладбища были самые лучшие участки в плане земли. Наш участок находился на другой стороне, далеко от кладбища. Почти все наши соседи до сих пор живы. И совсем другая картина там, где участки у кладбища. Мужчины, очень крепкие и работящие, построили прекрасные дома, возделали землю, а потом один за другим все умерли. И смерти были странные, без всякой причины, ну нет у человека смертельных патологий, а он мертвый! Вдовы, оставшись одни, свои сады продавали, люди брали охотно, место хорошее и цена не большая, но новые главы семейств опять умирали! И следует учесть, что это просто сад, где человек проводит только свой отпуск и выходные, а не постоянное жилье! Причем происходило все это на нескольких участках, очень близких к кладбищу, словно кто-то невидимую границу провел, вот до этого участка смерти происходят, а уже у соседей и дальше все нормально. Но не все кладбища для мужчин смертельны, я знаю много мест, где возле кладбища стоят не только сады, но и жилые дома, но там мужская смертность не превышает среднестатистическую. В общем, далеко не каждое кладбище плохо влияет на мужчин, и по каким-то причинам около одних жить опасно, а около других нет. Почему так происходит, пока сказать не могу. Единственное, я заметил, что смертельными кладбищами являются в основном сельские или поселковые. Городские же кладбища в большинстве своем довольно безопасны. Автор - Юрий Васильевич.

Я есть я В 2005 году я ждала своего первенца. И чем ближе были роды, тем сильнее меня одолевал невероятный страх. Причем у меня с детства хорошая интуиция, и я неприятности чувствую. Но все меня успокаивали, что все женщины боятся первый раз. "Это естественно, ты молодая", - успокаивала мама. Врачи в один голос твердили таз, как по книжке, все будет хорошо. Пришел день рождения моего сыночка. Да, действительно в роды я вступила самостоятельно, все шло, как по книжке. Но через семь часов схваток стало ясно: будет экстренное кесарево сечение. До начала операции у меня была анестезия, обезболивание схваток, которая на меня не действовала, операция началась быстро, и анестезиолог добавил мне еще анестезии, но, когда коснулись скальпелем моего живота, я почувствовала, как сквозь разрез проступила кровь. И в этот момент я провалилась, вокруг было темно. Я слышала ход операции, врачебные термины и стук собственного пульса. Пытаясь открыть глаза, я повернулась набок и упала, открыла глаза. Стою за спиной бригады врачей и вижу себя на операционном столе. Меня одолел такой страх. Видишь со стороны себя, а сам в этот момент не принадлежишь самому себе. Этот нонсенс привел меня в ужас. Пытаясь хоть что-нибудь сказать врачам, я понимаю: у моего второго "я" нет голоса. Нет голоса или я не умею говорить? Но я стою на полу босая и чувствую холодный пол кафельной плитки. Страшно, страшно, как же мне страшно, я не знаю, что делать! Просто стою и смотрю на саму себя? Темнота. Холодно. Мне холодно, морозит. Сильно болит горло, я открываю глаза, полумрак. Из окошечек коридора падает желтый свет. Я в палате реанимации. Медсестра суетится и ставит несколько уколов. И говорит: - Ну, девка, дала же ты всем жару, четыре часа две бригады за тебя боролись. - Кто у меня родился? - почти шепотом спросила я. - Сынок. Чувство счастья и радости переполнило меня, покатились слезы. Слезы от одной мысли. Что я это я. Я здесь и сейчас, и я нужна своему сыну. Прошло уже одиннадцать лет, и я это помню, как будто вчера я вышла из себя. И все это время мне непонятно. Выход меня из моего тела - это была душа или я? Ведь я чувствовала холодный пол операционной, могла думать и чувствовать страх. Или это действие огромного количества наркоза? из интернета

Свадьба мертвецов. Как в Китае девушек превращают в невест… для трупов . Обозреватель «АиФ» Георгий Зотов из Китая рассказывает ужасающую историю о том, как древние суеверия процветают в современном мире, где разрывают могилы молодых девушек и даже убивают живых, чтобы «выдать их замуж» за покойников. …Владелец похоронного агентства в Гуанчжоу Ван Лонг, рассказывая о традиции, несколько стесняется. «Понимаете, у нас в КНР 68 лет как строят социализм, мы успешное индустриальное государство, вторая экономика в мире, с небоскрёбами и скоростными поездами. А эти чудовищные суеверия — они идут из совсем уж древнего Китая. При захоронениях первых императоров династии Хань, правивших в III—II веках до нашей эры, убивали их наложниц, слуг, охрану: дабы владыке в загробном мире было кому помогать и обслуживать. До сих пор археологи находят гробницы, полные черепов и костей». Но что там эпоха до нашей эры, вот новости наших дней. Только на прошлой неделе с кладбища в окрестностях Гуанчжоу похитили четыре только что захороненных трупа молодых женщин: правда, воров почти сразу же поймали. -У них есть платные информаторы на всех городских кладбищах. Как только появляется новое захоронение — сразу сообщают. Уже и видеокамеры установили, но, сами видите — не отпугивает. Ещё бы. Если тело в отличном состоянии, родственники будущего “мужа” могут заплатить за него 100 тысяч юаней (900 тысяч рублей) . «Свадьбы призраков», как верно указал собеседник, были популярны в Китае всегда, а в последние годы обрели «второе дыхание». Когда умирает холостой молодой человек (только в одних автокатастрофах в КНР в год погибает до 100 тысяч (!) жителей страны), в некоторых провинциях родственники стараются похоронить его вместе с «невестой» — любой покойницей женского пола: иначе «на том свете он всегда будет одинок, и не сможет создать семью. Более того — согласно поверью, душа покойного начнёт приходить по ночам, и досаждать родственникам — пока мертвецу не обеспечат достойную супругу. В 1949 году коммунисты пришли к власти в Поднебесной, и Мао Цзэ-дун одним из первых указов строжайше запретил этот извращённый ритуал. Однако, в сельских районах традиция «загробного брака» осталась неизменной, а сейчас сделалась популярной и в городах. «Чёрные» копатели удовлетворяют любые запросы. Скажем, старый, «многолетний» скелет женщины (нужно, чтобы на черепе обязательно сохранились длинные волосы) обходится покупателям в 500 юаней (4 500 рублей), но подобный вариант приобретают лишь самые бедные люди. Чем труп «свежее», тем дороже он стоит. Дошло до того, что у крупных кладбищ в Шанхае и Пекине полиция выставила посты, а группы родственников «сбрасываясь» вместе, нанимают частную охрану на 2−3 месяца, дабы тела молодых и красивых покойниц не похищали вскоре после захоронения. «Был кошмарный случай в прошлом году, — признаётся журналист из Гуанчжоу. — Девушка восемнадцати лет внезапно умерла от инфаркта. Её хорошо забальзамировали, выглядела как живая на церемонии похорон. Так вот, труп бедняжки украли уже через три часа (!), едва засыпали могилу. На съемке камеры наружного наблюдения видно — подгоняют грузовик, там землекопы в масках — раз, два, и всё готово. Грабителей так и не удалось найти, хотя полиция моментально разослала своих агентов на все окрестные похороны. Возможно, покойницу затем тайно перевезли на север Китая». Иногда происходят вещи и значительно хуже. Например, в 2007 году некто Сон Тьянтанг убил шесть молодых девушек, и продал их тела родственникам умерших юношей для «призрачных свадеб». Как скучно объяснил на допросе убийца, найти и зарезать «подходящий экземпляр» куда проще, нежели следить за погостами, и выкапывать «невесту» в хорошем состоянии. В 2016 году полиция КНР арестовала трёх человек в провинции Шаньси, которые везли в своей машине труп женщины: специальный парень-«наживка» пригласил даму на свидание через Интернет, а потом вколол девушке смертельную дозу снотворного. На «мёртвую невесту» уже были покупатели — семья утонувшего при купании в реке студента-первокурсника: они собирались заплатить убийцам 35 000 юаней (около 300 тысяч рублей). В провинции Хэбэй задержали банду циничных мародёров, умудрившихся два раза подряд продать мёртвое тело: сначала покойницу выкопали, «толкнули» одной семье, а после захоронения с призрачным «мужем» снова извлекли из земли, и перепродали другим — в момент заключения сделки их и задержали. «Чёрное гробокопательство» государством строжайше наказывается, за подобную вещь родители «жениха» могут получить как минимум 5 лет тюрьмы, а похитители трупов — 10 лет пребывания в трудовых лагерях, но подобные вещи мало кого останавливают: слишком уж выгодно. Цены на чудовищные услуги постоянно растут — в наше время качественная «мёртвая невеста» обойдётся в 5 (!) раз дороже, чем это стоило 10 лет назад. Самый последний инцидент — плата за тело погибшей в автокатастрофе профессиональной фотомодели, целых 180 000 юаней (1 миллион 600 тысяч рублей). — Полиция и телевидение ведут неустанную пропаганду — не будьте рабами суеверий, не сходите с ума, но переубедить людей очень трудно, — сокрушается бизнесмен из Гуанчжоу Си Мэйлин. Свадьба с покойницей играется по всем правилам, с приглашением родственников и буддийских монахов, устраивают щедрое пиршество, где гости желают «молодым» мертвецам семейного счастья. Разумеется, монахи не должны участвовать в таком действе, но, как вы понимаете, за деньги сейчас в Китае можно почти всё. Социализм не смог вытравить из нас вечную тягу к мистике и веру в загробную жизнь. Эти совершенно дикие обычаи — суть традиций Китая, где до сих пор строят небоскрёбы с «выемкой», чтобы там мог… поселиться дракон. Древние суеверия по-прежнему играют огромную роль в жизни почти полутора миллиардов китайцев. Власти, разумеется, пытаются бороться с наиболее вредными из них — как с упомянутой торговлей «мёртвыми невестами». Но, судя по всему — пока безуспешно. После смерти правителя китайского царства Цинь (VII век до нашей эры) в одной гробнице с государем заживо похоронили 177 человек — придворных и охранников, а также… акробатов для увеселения в загробной жизни. При масштабном захоронении первого императора единого Китая Цинь Шихуанди (210 г. до н.э.) вместе с царственным супругом были погребены его жёны, не имевшие детей, а также любимые слуги — некоторых убили заранее, остальных засыпали землёй живыми, предварительно связав. Сооружение гробницы для императора Поднебесной обычно начиналось в первые годы царствования, и продолжалось всё последующее правление монарха. Лишь во времена династии Тан (618−907 гг. нашей эры) массовые убийства на погребениях прекратились: однако, когда наследный принц умирал неженатым, вместе с ним хоронили любимую наложницу. Согласно законам современной Франции, если у невесты погиб жених (или наоборот) брак может быть заключён посмертно — прошение нужно подавать на имя президента страны, и семья покойного обязана дать согласие. Беременность и письменное обещание жениться аргументом не являются. Как правило, удовлетворяется лишь одно прошение из четырёх. На церемонии бракосочетания девушка стоит с фотографией покойного жениха. И, уж разумеется, живую жену с мёртвым мужем не хоронят.

Ты уже настрадалась, хватит, уходи. Семь лет прошло с тех пор, как погибла моя подруга и соседка. Всё это время рвалась написать о ней, но не могла. В первое время говорить о её смерти было тяжело – душили рыдания. Она поселилась в соседней квартире в начале двухтысячных. Скромная, улыбчивая женщина по имени Хураман. Азербайджанка, родившаяся в Грузии, злой волей судьбы попала в наш огромный город. И мегаполис, жестокий к приезжим, перемолол и проглотил её. Хураман поначалу не очень охотно рассказывала о себе. Но постепенно разоткровенничалась. Вышла замуж вопреки воле родителей. Муж оказался человеком недостойным: злобным, ленивым, ветреным. – Всё искал удачи, затевал какие-то грандиозные дела. Обещал золотые горы. А я моталась за ним по всему бывшему Советскому Союзу. И рожала ему детей, – рассказывала она. Было у неё две дочки – старшая и младшая. «А серединка моя умерла», – это ещё об одной девочке. О том, как нещадно бил её муж-наркоман, как ненавидела свекровь, как выгнал из дома отец, когда примчалась укрыться, искала защиты, – обо всём этом Хураман не рассказывала, об этом я узнала позже, после её гибели. Мы славно общались по-соседски. Говорили о жизни, о детях, о работе. И если готовили что-то вкусное, спешили друг друга угостить. Устав гоняться за призрачным семейным счастьем, Хураман осталась в нашем городе и с помощью земляка устроилась в военную часть библиотекарем. Ей бы стать матерью большого семейства, жить под защитой доброго, сильного мужа, а не ходить в грубой военной форме. Ну да ничего не поделаешь. Женственная и улыбчивая, нежная и искренняя, она очень страдала от зла и несправедливости. Военная часть – не институт благородных девиц. Народ грубый, интриги, подсиживание, пьянки, аморалка. Обо всём этом рассказывала как-то вскользь, но чувствовалось – неуютно ей среди вояк. Только однажды призналась, что даже плакала, когда одного парня- музыканта выживала из части злобная начальница. – Она сама хотела быть дирижёром оркестра, вот всячески и вредила ему. А он человек хороший, мне его очень жалко. Где же это видано: баба – военный дирижёр? Разве такое бывает? Несладко было Хураман и среди земляков, и дальних родственников. – Понимаешь, безмужней и бедной быть у нас очень стыдно. Каждая укусить норовит. Ещё как понимаю! Придёт с работы, девочек своих обиходит, быстро сварит, постирает и ложится на диван. Как ни приду, плохо ей. Тоскливо. – Ну что же ты грустишь? Сходи в азербайджанский культурный центр. Наверняка знакомых встретишь. Работу поменяй! У тебя ведь дар божий – любой ресторан тебя с руками-ногами оторвёт! Ну же, взбодрись! О том, какой чудесной кулинаркой была Хураман, можно рассказывать долго. «Лучше всех на свете готовит моя мама», – утверждали мои мужья. Впрочем, я сама могу сказать так и о своей маме. Однако моя соседка Хураман не просто готовила, она была волшебницей грузинской и азербайджанской кухни! Кудесничала лучше всех мам, честное слово! До сих пор не знаю, как это у неё получалось. Но кефирный суп с зеленью или чебуреки на сухой сковороде, хинкали или пончики с сахарно-крахмальной начинкой – всё было сказочно вкусно. Не говоря уже о фаршированных перцах, варениках, тушёной капусте. Вот я вроде бы так же делаю, но получается обыкновенно. А у Хураман – пальцы откусишь. Даже самая простая, незатейливая стряпня выходила из-под её рук вкуснейшим шедевром. Так вот, я всё пыталась расшевелить подругу, не догадываясь, что у неё просто нет сил. Хураман грустно улыбалась, обещала что-то поменять в своей жизни. И снова ложилась на диван. Чувствовалось, что-то тяжёлое, роковое давит на женщину и не даёт ни расправить плечи, ни встряхнуться. Однажды стучится с блюдом в руках – хинкали с сыром. Угощает, а сама глаза счастливые прячет: «Ты не посидишь с моей дочкой? У меня гость». Да, конечно, сколько угодно посижу! Обрадовалась я за подругу, кто-то появился, пусть у неё будет хоть капелька радости. Только ни о чём не расспрашивала. Однажды в апреле она сказала: – Я собралась в Астану на три-четыре дня. За детьми приглядите? «Наверное, к тому мужчине, что к ней приезжал», – подумала я. – Конечно же, приглядим, поезжай со спокойной душой! И я пригляжу, и дочка моя! Девочки – одна во втором, другая в седьмом классе – без мамки ночевать не боялись, да и мы рядом, через стенку. Каждый день по нескольку раз загляну: «Всё нормально у вас?» А на вечернюю проверку дочку свою посылала, она им сказки на ночь рассказывала. Возвращается Хураман из столицы, а на ней лица нет. Вот было лицо, когда уезжала, а сейчас – одна маска, бледная и скорбная. – Как съездила? – Неважно. «Наверное, свидание было неудачным», – решила я и больше не спрашивала. Только стала мне моя подруга сниться каждую ночь, почему снится, непонятно, ведь живём через стенку. Жизнь у меня суматошная, хлопотливая, порой и пообщаться нет времени. А всё равно стукну в дверь: «У вас всё в порядке?» – «Да!» – «Ну и слава богу!» Только почему ты мне всё время снишься, Хураман? Однажды служащие военной части поехали на автобусе в соседний городок, в другую военчасть. А на обратной дороге автобус сломался. Пока чинили, пока то да сё, у Хураман очень спина заболела. Она последнее время у неё сильно и часто болела. И обратилась она к солдатику, сидевшему на широком заднем сиденье: – Пересядь на моё место, вперёд. А я лягу. Сидеть невмоготу. У проезжавшего мимо КамАЗа оторвался тяжёлый прицеп с песком. И врезался в стоявший на обочине военный автобус. Многие служащие получили ранения. А моя подруга погибла мгновенно, потому что лежала на заднем сиденье. Хоронить её повезли на родину. А перед этим гроб с телом привезли к подъезду нашего дома – попрощаться. Вся их диаспора пришла. Бабы выли и заламывали руки: «На кого ты девочек своих оставила?!» И дочки её тут же, испуганные, плохо осознававшие, что же случилось. Плакали и мы, соседки. Подошли военнослужащие – весь коллектив части. Говорили хорошие слова, обещали не забывать сирот. Казённые слова, одним словом. Но одна девушка сказала очень искренне: «Хураман была чистым и светлым человеком». А потом предложили всем присутствующим, а это были в основном мусульмане, вознести коллективную молитву. И как только полторы сотни людей воздели руки к небу, на наш двор в течение минуты пролился прохладный нежданный дождик. Стоял совершенно ясный, солнечный день, на небе ни облачка, а дождик пролился только на наш двор! Это Хураман прощалась с нами? Или небеса оплакивали её? Или такова сила коллективной молитвы? Господь оградил её от долгой, мучительной смерти, послав этот страшный прицеп с песком. Ведь тогда, в апреле, она действительно ездила к своему любимому. А он водил её к профессору, который поставил Хураман страшный диагноз. Два месяца жила она с этим грузом, пока наверху не решили: хватит, в этой жизни ты уже настрадалась, уходи досрочно. И старшей дочке за пару дней до материнской гибели снился сон: «Я уезжаю из этого ужасного города навсегда», – говорила в нём Хураман. Семь лет прошло с тех пор, как погибла моя подруга. Больше она мне ни разу не снилась. Но не было дня, чтобы я о ней не вспомнила. Очень хочу верить: если он есть, другой мир, – ей там хорошо и спокойно.

Электричка в другой мир. **«Электричка в другой мир». Часть 1** Она приходит и уходит каждую пятницу, ровно тринадцатого, ровно в полночь. Та самая электричка из иного измерения. Попасть в неё — значит навсегда выпасть из привычной реальности. Иван стоял на пустынном перроне, вдыхая сырой, прогорклый воздух осенней ночи. Последняя электричка должна была подойти около 23:50, но её всё не было. Он уже почти решился пойти пешком, когда из темноты, будто из прорехи в воздухе, выплыл тусклый свет фар. К перрону подкатила старая электричка — пахнущая салидолом, пылью и временем, с дермантиновыми сиденьями, исписанными подростковыми матами и чьей-то небрежной смазкой. Он вошёл и сел у окна. Вагон был почти пуст, но в нём чувствовалось чужое присутствие. Напротив него устроилась девушка в красной тунике до колен и туфлях на шпильках, надетых на босую ногу. Её поза была неестественно спокойной, будто она ждала именно этого поезда. На третьем ряду сидел высокий старик с длинной седой бородой. Он читал газету «Комсомольская правда» — но номер был за 1980 год. Иван на секунду замер, а потом поспешно убедил себя, что это какой-то библиотечный раритет. В их местной библиотеке попадались такие, и он сам не раз брал там потрёпанные тома мистики — Стивена Кинга, Лавкрафта, старые сборники городских легенд. Рядом со стариком сидела древняя старушка лет восьмидесяти, а подле неё — девочка лет двенадцати в красном сарафане, но не современном, а из тех, что носили в позднем СССР: грубая ткань, простой крой, будто сшитый вручную. Взгляд девочки скользил по вагону, не задерживаясь ни на чём, словно она видела что-то невидимое остальным. Дурные мысли поползли по краю сознания, холодные и липкие, как туман над рельсами. Иван снова попытался объяснить всё рационально: сбой расписания, ретро-реконструкция, чья-то странная шутка. Он закрыл глаза, пытаясь унять нарастающую тревогу, и не заметил, как задремал. А когда очнулся, за окном был город. Только в нём не было ни людей, ни света. Ни единого огонька в окнах, ни отблеска фар, ни далёкого мерцания вывесок. Только пустые улицы, застывшие в тишине, и небо, слишком чёрное, чтобы быть настоящим. Часть 2 — Куда я, чёрт тебя побери, заехал?! Что за город?! Это не мой город, явно! Это что, розыгрыш? — Иван метался взглядом по окну, будто надеялся выхватить хоть одну знакомую деталь: вывеску, поворот, фонарь с облупившейся краской — хоть что-то из своей привычной жизни. — Женушка-ревнивица наняла дешёвых артистов, чтобы меня напугать… Я-то ей недавно рога наставил, но и она тоже изменяла, трахаясь с молоденьким двадцатидвухлетним Максом из соседнего района Мытищ. А я как проклятый, смотрителем московского метрополитена два через два торчал в будке до 23:30, а потом бежал галопом на эту бл...дскую электричку… Какой ответ — такой и привет! Он ругался, выплёскивая страх в словах, но сам уже понимал: это не розыгрыш. Нарисовать за окном реального поезда движущийся пейзаж мёртвого города было просто невозможно. Наука пока ещё до этого не дошла. Да и запах в вагоне был не от декораций: тот же прогорклый дух салидола, пыли и времени, въевшийся в дермантиновые сиденья, будто въедался теперь и в него самого. Иван стиснул кулаки, выдохнул и заставил себя остановиться. Если это не шутка, значит, надо искать выход. А для начала — ответы. Он решительно шагнул к старику с газетой. Тот по-прежнему сидел неподвижно, водя пальцем по строчкам «Комсомольской правды» за 1980 год, будто разбирал в них какой-то тайный смысл. — Дед, не знаешь, где мы сейчас? Я ехал в Мытищи, а приехал чёрт знает куда, в какой-то город-призрак. Да и по времени я должен был быть на вокзале, а поезд идёт, не сбавляя скорости… Старик медленно поднял глаза, посмотрел на Ивана так, словно видел его впервые, и коротко махнул рукой — будто отгонял назойливую муху. Ни слова. Только этот равнодушный жест, от которого по спине Ивана пробежал ледяной озноб. Тогда он повернулся к бабушке и девочке. Бабушка по-прежнему вязала, мерно щёлкая длинными спицами, будто ничего не происходило, будто мёртвый город за окном был самой обыденной вещью на свете. Иван уже хотел заговорить, но девочка опередила его. Она вскинула голову, и её взгляд, до этого скользивший по вагону, вдруг стал пронзительно острым, взрослым не по годам. — В никуда, — произнесла она тоненьким, но твёрдым голоском. — Этот поезд — в никуда, дяденька. Зря вы в него сели. Мы тоже, когда сели с бабой Машей, с тех пор и ездим по кругу. И этот город — не живой город. Возможно, мы с другими пассажирами попали в иной мир, параллельный нашему. Я раньше не верила, но сейчас… То, увы, я больше не увижу ни маму, ни папу. Это петля, петля времени и пространства. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как капли конденсата на запотевшем стекле. Иван хотел возразить, сказать, что это бред, что сейчас поезд притормозит, откроется дверь, и он выйдет на знакомый перрон станции Мытищи, где пахнет жареными пирожками и мокрым бетоном. Но язык словно прилип к нёбу. Девочка чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего Иван не мог услышать, и тихо добавила: — Он снова меняется. Смотрите. Иван резко обернулся к окну. Город за стеклом будто дрожал, как изображение на старом телевизоре с плохой антенной. Дома то ли расплывались, то ли сжимались, улицы искривлялись, уходя в какую-то немыслимую перспективу. А потом всё замерло — и стало ещё хуже. Потому что теперь улицы выглядели иначе: не просто пустыми, а… неправильными. Углы домов были слишком острыми, тени лежали не туда, куда должны были падать, а небо, и без того неестественно чёрное, будто налилось густой, вязкой тьмой, готовой пролиться вниз дождём из пепла. Электричка дёрнулась, набирая скорость, и в этот момент Иван заметил, что стрелка часов над дверью вагона застыла на 00:00. И не двигалась. Совсем. Он попятился назад, нащупывая сиденье, и тяжело опустился на жёсткую лавку. В груди колотилось сердце, а в голове билась единственная мысль: «Я не должен был садиться в этот поезд». Девушка в красной тунике, до сих пор сидевшая неподвижно, вдруг медленно повернула голову и посмотрела прямо на него. В её взгляде не было ни удивления, ни сочувствия — только спокойное знание, от которого хотелось закричать. — Ты ещё можешь попробовать выйти, — прошептала она, и голос её прозвучал так, будто доносился издалека, сквозь толщу воды. — На следующей остановке. Но помни: не все, кто выходит, возвращаются. А те, кто возвращаются… уже не совсем те, кем были. Иван сглотнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Какой ещё остановки? Тут же нет станций! Тут вообще ничего нет! Девушка чуть улыбнулась — улыбкой, в которой не было ни капли веселья. — Она появится. Когда поезд решит, что пора. И в ту же секунду электричка снова дёрнулась, и за окном мелькнул тусклый жёлтый свет — как от одинокого фонаря на забытой платформе. Иван вскочил, прижимаясь лбом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь мутное, покрытое разводами стекло. Там действительно была остановка. Крошечная, заброшенная, с покосившейся табличкой, буквы на которой сливались в неразборчивую вязь. И на платформе стояла фигура — высокая, угловатая, будто составленная из теней. Она не двигалась, просто стояла и смотрела прямо на вагон. Поезд начал сбрасывать скорость, тормоза взвизгнули, и этот звук резанул по нервам, как лезвие. «Следующая остановка», — проскрипел невидимый голос из динамика, и в этом хриплом звуке Ивану послышалось что-то насмешливое, почти издевательское. Двери с шипением поползли в стороны. Иван замер, разрываясь между желанием выскочить наружу и страхом сделать хоть шаг. Девочка тихо окликнула его: — Дяденька, если пойдёте — не оглядывайтесь. Говорят, если оглянешься, когда выходишь из петли, то останешься здесь навсегда. Старик наконец сложил газету и впервые заговорил — голос у него был сухой, скрипучий, будто проржавевший от времени: — Петля затягивает. Кто раз сел в этот поезд, тот уже не выбирает, где сойти. Двери замерли, приоткрытые ровно настолько, чтобы человек мог протиснуться. За ними тянулась тёмная платформа, и та фигура по-прежнему стояла там, не сводя с вагона неподвижного взгляда. Иван сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И, прежде чем переступить порог, он на секунду замер, чувствуя, как воздух вокруг становится густым, почти липким, словно сама реальность сопротивляется его движению. Но он всё-таки вышел. Часть 3 (заключительная) Иван вышёл из электрички и шёл, сам не зная куда. В голове набатом звенело предупреждение девочки: «Не оглядывайся назад, иначе останешься здесь навсегда». Он шагал час, второй, третий — не оглядываясь, будто за спиной у него разверзлась бездонная пропасть, готовая поглотить, стоит только бросить взгляд через плечо. Вокруг стояла мёртвая тишина: ни ветра, ни стрекота ночных сверчков, ни далёкого гула города — ничего из того, что привычно уху жителя Подмосковья. Мир был чужим, словно его собрали из неправильных деталей: углы домов казались слишком острыми, тени ложились не туда, куда должны были, а небо нависло низко, густое, будто налитое густой тьмой. Воздух был неподвижен и холоден, как в заброшенном подвале. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось, в груди жгло от каждого вдоха. Иван спотыкался о невидимые неровности, будто сама земля здесь была неровной, не такой, как в его мире. Наконец силы кончились — он рухнул на землю, чувствуя, как сознание ускользает, растворяясь в этой чужой, враждебной тишине. И тогда в голове, не в ушах, а прямо внутри черепа, прозвучал глухой голос, похожий на запись со старой магнитофонной плёнки, с потрескиванием и эхом: «Иди домой. Ты теперь живой». Очнулся Иван уже в больнице. Пахло спиртом, лекарствами и чем-то стерильно-больничным. Он лежал, подключённый к аппарату ИВЛ, а рядом стояла Лика, его жена. Она плакала, но в этих слезах не было отчаяния — только огромное, выстраданное облегчение. — Живой, живой… — шептала она, сжимая его руку так, будто боялась, что он снова исчезнет. — Тебя ударили по голове молотком какие-то отморозки, малолетние, совсем ещё пацаны. Забрали деньги и кварцевые часы. Их уже нашли. А ты… ты ровно неделю и два дня в коме лежал. Врач уже готовился отключать аппарат… Но ты пришёл. Как ты? Иван с трудом сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Горло саднило, слова давались тяжело. — С пивком попрёт, — хрипло выдавил он, стараясь улыбнуться, хотя улыбка получилась кривой и дрожащей. — Только трясёт до сих пор. Не от озноба, Ликуш, а от страха. Я такое видел… Ой, ладно, прости меня, а? Потом всё расскажу. Можно я просто сейчас побуду один? Хоть пять минут. Лика кивнула, вытерла слёзы краем халата и, прежде чем выйти, положила ему в ладонь какой-то тёплый, шероховатый предмет. — Возьми напоследок. Пусть будет с тобой. Иван сжал предмет в кулаке, и в тот же миг по телу прокатилась волна странного, почти забытого спокойствия — будто кто-то накрыл его тёплым пледом в морозную ночь. Это была небольшая деревянная икона Николая Чудотворца, потемневшая от времени, с едва различимым ликом. Оставшись один, Иван долго смотрел на икону, поворачивая её в пальцах. И вдруг понял: он не может рассказать Лике то, что видел. Никто не поверит в электричку, которая приходит каждую пятницу, тринадцатого, ровно в полночь. В старика с газетой за 1980 год, в девочку, знавшую про петлю времени, в город, где углы были слишком острыми, а тени — неправильными. Да и зачем? Главное, что он вернулся. Он закрыл глаза и прошептал, обращаясь не то к иконе, не то к самому себе: — Я вернулся. Я дома. А потом, уже тише, добавил: — И больше никогда не сяду в поезд после полуночи. --- Через несколько дней Ивана выписали. Он старался вести себя как обычно: ходил на работу, пил пиво по выходным, шутил с друзьями. Но по пятницам, ближе к полуночи, его тянуло к той самой платформе, где всё началось. Не из любопытства, а будто какая-то невидимая нить всё ещё связывала его с тем миром. Однажды вечером, когда часы показывали без десяти двенадцать, он стоял у ограды перрона, вдыхая сырой осенний воздух. И вдруг из темноты, будто из прорехи в воздухе, мелькнул тусклый свет фар. Сердце Ивана подпрыгнуло и замерло. Он сделал шаг назад, крепче сжимая в кармане иконку. Электричка медленно подкатила к платформе, скрипнув тормозами, и остановилась. Двери с шипением поползли в стороны. Внутри было темно, но Иван разглядел силуэт девушки в красной тунике. Она сидела у окна и смотрела прямо на него. На её лице мелькнула та самая безрадостная улыбка. «Ты ещё можешь попробовать выйти… Но не все, кто выходит, возвращаются. А те, кто возвращаются… уже не совсем те, кем были». Иван стоял, не в силах пошевелиться. Время будто застыло между ударами сердца. А потом он резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он знал: если обернётся, то снова услышит скрежет тормозов, почувствует запах салидола и пыли, увидит девочку в красном сарафане и старика с пожелтевшей газетой. И на этот раз, возможно, уже не проснётся в больнице. Электричка постояла ещё минуту, будто ожидая, и с протяжным вздохом тронулась дальше, растворяясь во тьме. Иван шёл, сжимая в кармане икону, и шептал себе под нос: — Я дома. Я здесь. Я живой. И впервые за долгое время ему действительно стало спокойно.